Тони принес домашний суп из кресс-салата, сдобренный завитком густых сливок и россыпью шнитт-лука, что рос в горшочках под окнами. К супу прилагались пышная буханка цельнозернового хлеба и сыр бри с молочной фермы в Шарпхеме – отлично созревший и тягучий.
Несколько минут художник и ученица молча ели. Легкий ветерок с моря нес с собой острый запах озона, от которого у Лоры разыгрался аппетит. Она так нервничала, что о еде, казалось, и думать не сможет, – но с удивлением почувствовала голод. Над головами кружили, перекрикиваясь, чайки.
– Жуткие разбойники эти птицы, – сказал Тони. – Воруют еду со стола. Ни на миг отвернуться нельзя.
– Они – часть морского пейзажа. Моря без чаек не бывает. Так уж сложилось.
– Это точно. – Он улыбнулся, отрезал пару кусков хлеба и передал один Лоре на конце ножа.
– Давно вы здесь живете? – Она занялась маслом.
– Пятнадцать лет. Мы решили бросить мышиную возню и погоню за успехом – да зажить простой жизнью. И ни разу об этом не пожалели. У нас, конечно, нет шикарной машины, мы не селимся на отдыхе в дорогих отелях, зато теперь я сплю ночами. Я плохо переношу стресс.
«О боже, – подумала Лора. – Вряд ли тебе удастся сегодня уснуть, после того, что я тебе расскажу».
Она пригубила наливки из бузины. Пора начинать откровенный разговор. Если вернется Венди, будет поздно.
– Вы ведь когда-то преподавали в школе святого Бенедикта?
Прозвучало это скорее утверждением, а не вопросом.
Или даже не утверждением – обвинением.
На лице Тони на миг отразилась смешанные чувства – страх, удивление и вина, – но он с завидной скоростью взял себя в руки.
– Святого Бенедикта? – Художник нахмурился и помотал головой.
– Школа для девочек. В Рединге. Я наводила справки, – не сдалась Лора. – Вы работали учителем рисования.
– А! – В его глазах мелькнул проблеск, который, видимо, означал прозрение. Хочет одурачить Лору? – Точно, работал. Пару семестров. Очень-очень давно. – Он тяжело оперся на стол, точно желая подчеркнуть свою старость. – Если хотите, есть еще мусс из крыжовника… – Тони осекся, встретившись с гостьей взглядом. – Что-то случилось?
– Да, – ответила она, глядя в стол.
– Что? – Он опустился назад на стул.
Он понял, решила Лора. Понял.
Она нагнулась, достала из сумки фотографию портрета Марины, положила перед Тони.
– Вы нарисовали это именно тогда?
Художник смотрел на репродукцию целую вечность. Лицо его не выражало ничего, лишь между бровей появилась небольшая складка. После долгого молчания он заговорил.
– Видите ли, подпись и правда похожа на мою. Но за всю свою жизнь я нарисовал сотни подобных портретов. И понятия не имею, кто здесь изображен. Никаких ассоциаций, увы. Память стала совсем дырявой. – Он с улыбкой вернул рисунок. Что это – у него дрожат руки? Или просто ветер пробежался по бумаге? – В любом случае, известен я мало, и данное произведение – даже если его написал именно я – ничего не стоит. Хотя мне льстит, что вы сочли его ценным.
Тони рассмеялся, но Лору его смех не обманул.
– Я принесла портрет не потому, что считаю его ценным. И кто на нем изображен, я знаю. Моя мама. В школьные годы. Он написан незадолго до моего рождения.
Никакой реакции.
– Вот как? – переспросил Тони, и в его голосе прорезалась враждебная нотка.
– Да. – Лора подалась вперед. – Я принесла портрет, потому что предполагаю: вы – мой отец.
Он воззрился на нее в полном изумлении с почти комическим ужасом на лице. Затем издал какой-то несвязный звук – то ли смешок, то ли кашель.
– О господи. Деточка моя дорогая… – Художник откинулся назад и провел рукой по остаткам волос. – Да как же я могу быть вашим отцом? Когда я преподавал в школе Святого Бенедикта, мы с Венди были уже женаты. По возрасту я скорее гожусь в отцы… вашей матери. Ну, почти гожусь. С чего вы взяли?..
– Мама хранила вот это! – Лора схватила портрет Марины и помахала им перед носом художника. – Вместе со всякими важными бумагами. И даты сходятся. Она забеременела перед сдачей выпускных экзаменов. Вы были ее учителем. Иначе зачем ей хранить имя моего отца в секрете? Если бы он был обычным парнем ее возраста, она бы от меня не таилась. Но она скрывает… Еще бы, как можно рассказать о таком! Роман с преподавателем – это ведь скандал, позор!
Гостья вдруг поняла, что ее тирада здорово смахивает на гневную речь проповедника, и осеклась.
– Звучит логично. – Тони вежливо кивнул. – Если бы все так и было.
Лора посмотрела на рисунок – свою единственную улику – и набрала в грудь побольше воздуха.
– Вы посмотрите. Это не просто рядовой небрежный набросок из школьной изостудии. Какое лицо! Взгляните, как оно написано. Тот, кто его нарисовал, был влюблен в мою маму. И она отвечала ему взаимностью. Ее выдает выражение глаз.
Лора чуть не плакала. Она вдруг обессилела – от бурных эмоций, от желания, чтобы ее теория подтвердилась.
