А завтра я должна разделить народное горе и сделать вид, что оно моё. Никого из тех, кого я любила, завтра вспоминать не будут. Я ничего не потеряла. И всё равно должна стоять перед ними такая, будто бы моя печаль имеет самое большое значение.
Я этого не вынесу. Я пошатнулась, встала с кровати — нужно отвлечься, нужно сделать что-то, отправиться в лабораторию. Там я наконец-то погружусь с головой в работу, займусь своими ядами — и никто больше не посмеет никого отравить.
Но когда я добралась до темницы, дверь в мою лабораторию была приоткрыта. Я её слегка толкнула, позволяя петлям заскрипеть.
Внутри сидел Фицрой, скользя взглядом по моим заметкам. Его светлые волосы были всколочены, глаза — мутными, и он вскинул голову, услышав мои шаги, и коротко кивнул. Вновь пропал тот харизматичный дворянин, которого я знала, оставив что-то новое, мягкое… Мне хотелось вырвать свои бумаги из его рук, защитить от него свои мысли… А ещё положить руку ему на плечо и немного успокоить.
— Фицрой? Что ты делаешь?
— Не мог уснуть, — промолвил он.
— И потому пришёл сюда? — я прикрыла дверь. Глухой звук эхом разнёсся по комнате.
— Не знаю… Очевидно, да. Надеялся, что ты здесь окажешься.
— Я? — я медленно подошла поближе, чувствуя, как колотилось сердце.
— Ну, не знаю… Ничего, что на ты? — усмехнулся он. — Мне просто надо было чем-то заняться, и… и мы были честны друг с другом в последний раз. Я так устал от этой притворной вежливости, и мне надо было что-то… Я думал — может быть, ты работаешь, а я мог бы немного помочь…
Он казался таким потерянным. Уильям Фицрой посреди моей лаборатории, бессвязно оправдывающий себя — мне следовало разозлиться, вот только сколько б я не призывала свою злобу, она так и не приходила. Я ведь могла его прогнать, а сама…
— Ну что ж, — промолвила я, — ты и вправду можешь помочь. Только дай мне добраться до материалов.
Моим следующим тестом было растворение мышьяка в воде. Я совершенно не надеялась на то, что это будет хоть немного заметным, но должна ж я была изучить все возможности, не позволив воле случая дать мне упустить хоть что-то.
Я уже подготовила две пробирки с водой, а Фицрой всё ещё листал мои заметки.
— Это очень… Любопытно.
— Должно быть, да, иначе какой в этом смысл?
Фицрой коротко кивнул.
Я поставила пробирки в центре стола, подальше от Фицроя, потом взяла кусочек чистого мышьяка, не давая себе взглянуть на Уильяма — он казался слишком напряжённым, и воздух между нами словно потрескивал. Опустила мышьяк в воду — но ничего. Я немного взболтала, словно это могло быть катализатором реакции, но вода даже не зашипела.
Порошок тоже не отреагировал. Как я и ожидала, он растворился в воде, но не открыл своего присутствия ни единым намёком.
Я записала на листе результат своего исследования, а Фицрой всё смотрел на жидкость. Раз — ну, ладно, два, — я всё же на него взглянула. Слишком много в лаборатории он занимал… Слишком много и тихо.
Ему казалось, что я его ненавидела, и я не могла оставить это таким. Он прежде мне не нравился, но я ведь с ним даже не разговаривала. А сейчас… Сейчас я просто не знала, что о нём думать — и не знала, что надо делать, когда он находился так близко.
— Это не так, как ты говоришь, — я посмотрела на мышьяк, и казалось, будто бы говорила с ядом, а не с Фицроем.
— Что? — я чувствовала на себе его взгляд, но не обернулась.
— Ну, раньше… Ты говорил, будто я тебя ненавижу — но это не так. Я просто не знала, — я посмотрела на свои заметки, пытаясь подобрать нужные слова. — Теперь надо проверить реакцию на кислоту. Если хочешь помочь — отыщи в этих ящиках бумагу. Такую розово-фиолетовую.
Я не видела его реакцию, но слышала, как он приблизился к ящикам, открыл их, пытался что-то найти. Я примерно помнила, где что лежало, но не могла сосредоточиться настолько хорошо и настолько ясно думать. Я и заметки-то едва делала.
— Мне очень жаль, — промолвил он, и я подскочила на месте. — Никто не верит мне — ты тоже, — но мне очень жаль.
Он всё ещё решительно рыскал в ящиках, и я понятия не имела, что он имел в виду.
— Жаль относительно чего? — спросила я.
— Относительно той первой ночи. Твоей коронации. Я сказал, что тебе здесь не место. Я был расстроен — папа, и все… А ты там, стояла на его помосте, вся такая неподобающая и непохожая на них, мне просто хотелось вытащить тебя оттуда. Вернуть всё как прежде. Но это совершенно не твоя ошибка. Только моя.
Я не знала, что мне надо ответить.
— Фицрой…
— Каждый называет меня вот так, каждый так знает, — он полез в следующий ящик. — Фицрой, сын короля. Они только для меня придумали это имя — чтобы все знали, что я другой! А ты хоть знаешь, как меня на самом деле зовут?
— Уильям, — прошептала я. — Уильям Фицрой, — я вновь посмотрела на свои записи. — Я просто не думала… И если ты хочешь, чтобы я называла тебя Уильямом, то… я просто не знала…
— Нет-нет. Не беспокойся, — покачал головой он. — Все зовут меня Фицрой. Да я сам себя так зову! Просто не знаю… Меня никогда не считали чем-то отдельным от моего отца, от этого проклятого двора. Меня словно не существует!
