— Севилья — мир в миниатюре. Это и Африка, и Европа, и твердь, и море… — Не останавливаясь ни на миг, она хватала меня за рукав. — Я счастлива. Ничто не предвещает, что он будет гениален. Но мы постараемся, чтобы у него было призвание. Устал? Хочешь пить? Передохнем?
Я начинал понимать, что она задумала, в чем состояла ее тайная цель. Стать матерью писателя, не обращая внимания на то, как понизился статус людей этой профессии в наши дни. С тем чтобы когда-нибудь он смог поведать миру о запретной любви своей матери и отца. И этим отпустить им грех. Узаконить их отношения. Возвысить. Чтобы слава о них пошла на века. Такова была ее потребность в легенде: превратить супружескую измену в роман. Что и говорить, весьма обескураживающее намерение. Но можно ли ей было отказать? Подобные перспективы подстегнули бы и еще более застенчивого, чем Габриель. Я прибавил шагу и предложил обойтись без обеда, чтобы еще сильнее пропитаться Севильей. Она заинтригованно оглядела меня.
— Что с тобой? Увидел красотку? Вспомнил ночь? В любом случае это тебя воскресило, и за то спасибо.
Она открыла книгу и на ходу стала читать: «…что же иное мог породить бесплодный мой и неразвитый ум, если не повесть о костлявом, тощем, взбалмошном сыне, полном самых неожиданных мыслей, доселе никому не приходивших в голову, — словом, о таком, какого только и можно было породить в темнице, местопребывании всякого рода помех, обиталище одних лишь унылых звуков?»[22] Представляешь, самый прекрасный роман мира был задуман в тюрьме…
Ее толкали, она ничего не замечала, сама наталкивалась на чистильщиков обуви или выставленный ими товар, ее начинали отчитывать, ей все было нипочем, она продолжала свой путь к заветной цели — к хронометру, странному нагромождению часовых механизмов, барочной игрушке — крошечной часовне Святого Иосифа. Наконец мы вышли на площадь Святого Франциска.
— Здесь, — бросила она.
Трудно было не поверить такому знатоку, но я смотрел во все глаза, а никакого здания, хоть отдаленно напоминающего место, где каялись короли, не видел. Ни решеток, ни высоких стен, ни тяжелых дверей, одни невысокие добродушные строения.
Элизабет не желала признать свое поражение, дважды обошла площадь, после чего, рассвирепев, обратилась за помощью к полицейскому. Тот молча указал на скопление людей перед Испано-американским банком. Она потащила меня туда. Гид старался перекричать шум на улицах. Десятка три туристов сгрудились вокруг него и внимали. Мы присоединились к ним. Речь шла как раз о Сервантесе.
— В шестнадцатом веке тюрьма была настоящим городом. Там содержалось более тысячи несчастных, царили голод и болезни.
Гид с уложенными волосами и в безукоризненном блейзере был похож на певца. Всё — руки, надменная манера вести себя — выдавало в нем человека маленького роста. И при этом он странным образом возвышался над своими слушателями.
— Шестого сентября тысяча пятьсот девяносто седьмого года судья Гаспар де Вальехо поместил сюда Сервантеса.
— Тюрьма… да, но где она? — спросил кто-то с немецким акцентом.
— Она слишком смердела, ее снесли.
— Это невозможно, — прошептала Элизабет.
Остальные были разочарованы так же, как мы, и недобро взирали на высящийся перед нами банк. Многие, желая припасть к гениальному источнику, приехали издалека — из Японии, Африки, если судить по внешности, и по меньшей мере из пяти американских университетов, если судить по майкам.
Наше разочарование позабавило гида. Он двинулся к следующему памятному месту. Отделившись от группы, он правой рукой показывал на часы, а левой потрясал табуретом, какие обычно бывают в библиотеках. Но мы не двигались: стоя плечом к плечу, с безутешными лицами смотрели мы в ту сторону, где была когда-то тюрьма. Нас вполне можно было принять за семью в трауре, затерявшуюся посреди уличного движения.
Один за другим сдавались почитатели Сервантеса и присоединялись к чичероне. Они приняли нас, оценили нашу искренность и звали с собой.
— Пойдемте с нами. Экскурсия не окончена. Вскоре их поглотила толпа на улице Колумба, ведущей к башне Хиральда.
Я как мог утешал Элизабет. Скорее даже не утешал, а склеивал по кусочкам. Она из тех, кто держится, только когда впереди есть цель. Если же цель исчезает, приходится собирать черепки и склеивать их, восстанавливая любимую женщину.
Я повторял ей, что цель достигнута, что мы, насколько это возможно, приблизились к замыслу великого романа. Что плакать по какому-то зданию, если сам дух вдохновения витает здесь?
— Вдохновение? В банке? — пошутила она.
Она была из тех французских чиновников, кто наперекор высшей инстанции в лице генерала де Голля не почитал финансовых «гномов из Цюриха», строгальщиков национального величия…
Некоторое время она все же выслушивала мои аргументы.
— Подлинное искусство не может быть узником тех или иных мест на земле.
— И это говоришь ты, садовник?
— Сервантес черпал материал для своего Кихота по всей Испании, а не только в этой тюрьме.
