— Сколько труда! Нет, вы только посмотрите! Сколько потребовалось терпения, любви к природе! Бог ты мой! А сколько во всем этом желания прийти к согласию! — Его воодушевление казалось таким искренним, таким горячим. Несколько раз он даже увлекся долгим разговором со мной на всевозможные ботанические и агротехнические темы.
Глядя на то, как увлеченно и мирно беседуют двое ее мужчин, Элизабет чуть не захлопала в ладоши.
«Получилось! Они найдут общий язык. Они усвоили урок ботаники, преподнесенный им этим садом. Я наконец выйду из ада. Спасибо вам, Гарольд и Вита! Спасибо тебе, Сисинхёрст!» — думала она.
Привыкшая к душным кабинетам и авиасалонам, она была буквально опьянена свежим воздухом. Все эти краски, пыльца, запахи… она почувствовала себя воздушной. Я даже не уверен, взошла ли она, как все смертные, по лестнице, когда пожелала добраться до башни, или же взлетела на крыльях оптимизма.
Кто первый пустил в ход кулаки?
Никто не смог ответить на этот вопрос примчавшимся полицейским.
Даже Элизабет, которой наверняка все было видно с высокой башни. Королева — ее тезка, тоже забиралась на эту башню 15 августа 1573 года, чтобы полюбоваться оттуда несравненными пейзажами Кента и поприветствовать собравшийся внизу народ.
Четыре сотни лет спустя долетавшие снизу крики выражали совсем иные чувства.
Предчувствуя неладное, она сбежала по лестнице вниз, налетев по дороге на двух голландок, и бросилась к «белому саду», откуда доносились вопли и ругань.
Много-много лет спустя, в Китае, не отрывая глаз от книги, которую она читала, Элизабет спросила:
— Помнишь Сисинхёрст? Послушай, что о нем пишет Вита Секвил-Вест:
Мой сад, серо-зелено-белый, прислонился спиной к высокой изгороди из тиса, с одного бока у него стена, с другого — изгородь из низкого кустарника-самшита, а спереди — аллея, выложенная битым кирпичом. Это довольно большое пространство, разделенное надвое аллеей, замощенной серым камнем, ведущей к деревянной скамье. Сидя на ней спиной к тисовой изгороди, надеюсь, можно будет увидеть море, образованное из растений серого цвета, над которым будут там и сям возвышаться высокие стебли белых цветов. Так и вижу белые раструбы королевских лилий, которые я вырастила из семян три года назад, вытянувшиеся над партером из чернобыльника и глистогона, окаймленным белым бордюром «Mrs Sinkins» и серебряным ковром Stachys lanata.
Элизабет оторвала глаза от книги и улыбнулась. Затем продолжила чтение.
Там будут белые анютины глазки, белые пионы и белые ирисы с серыми листьями… надеюсь, что все так и будет. Не хочу заранее хвастать своим серо-зелено-белым садом: вдруг меня постигнет неудача. Я лишь хотела сказать, что такие планы стоят того… И все же я не могу не надеяться, что огромный сыч уже будущим летом в сумерках пролетит над садом «бледным»… который я закладываю под первыми хлопьями снега.
— Помнишь ту нелепую драку? Надеюсь, ты до сих пор мучаешься от стыда.
Я бросил на нее один из самых сумрачных взглядов, имевшихся у меня в запасе, и с полным отсутствием юмора, характерным для меня, стоило завести речь о самом дорогом, ответил:
— Это должно было случиться. Надо было драться по-настоящему. Это освободило бы тебя хотя бы от одного из нас.
Когда Элизабет прибежала на крики, она увидела лишь спины стоящих в кружок и вопящих людей. Она тут же смекнула, что в центре происходит что-то, имеющее к ней отношение. Растолкала зевак, пробралась в первый ряд и увидела сцену, подтвердившую худшие из ее опасений: в середине одного из цветников легендарного для Англии ботанического памятника схватились двое мужчин. С безудержным пылом неофитов, беспорядочно, неумело, задыхаясь, с перекошенными физиономиями, били они друг друга почем зря. Опомнившись, справившись с оторопью, она осознала, до чего необычна драка, завязавшаяся между двумя интеллигентными, уравновешенными людьми. Долговязый старался нанести сопернику удар по рукам или низу живота, а тот — по глазам и носу, оставляя без внимания остальные части тела.
Сцепившись, они упали и стали кататься по земле, потом вновь вскочили, снова упали, нанося непоправимый ущерб уникальному цветочному партеру. Элизабет сразу же обратила внимание на еще одну необычную деталь: зеваки произносили латинские слова. Оказывается, они называли безвозвратно утраченные экземпляры.
— Бедная цинерария[26]! О нет, только не соланум[27]! Бог мой, добрались до далий[28]!
Никто не посмел их разнять. Зрелище поругания шедевров цветочного царства потрясло Элизабет.
В конце концов прибежали четыре здоровенных садовника: схватив забияк за шеи, они оттащили их в сарай с хмелем.
— Судя по всему, вы французы? — спросил их позже судья.
Это был первый и последний вопрос, после него был немедленно оглашен приговор: «недельный арест».
