Ждал даже тогда, когда занимался любимым делом. Ожидание ведь не лень, не праздность. Он никогда еще так не вкалывал. Агентство «Ля Кентини» процветало, переехав в трехэтажный особняк на улице Вьё-Версаль и жужжа, как улей (людям его профессии редко присуща громогласная манера говорить). Заказов становилось все больше, так что стало нелегко управляться со всем. Частные парки, общественные места отдыха, скверы, въезд в город, посадки вдоль линий скоростной железной дороги, обновление предместий… Словно во французах пробудилась глубокая потребность в общении с природой, до тех пор дремавшая. Да и не только у французов, а вообще у европейцев. Они нуждались в своих корнях, в убежище, предчувствуя великие потрясения, перевороты, смещение ценностных критериев, и были правы.
Его банкир, прежде скептически настроенный в отношении его дел, теперь восхищался: «Вот бы всем версальцам вашу энергию!»
Как ему было объяснить, что подобная сноровка — лишь результат ожидания?
Габриель всесторонне обдумывал линию поведения, и она была столь же логична, сколь и безумна: «Поскольку только время может вернуть мне Элизабет, поскольку любой сад, внешне неподвижный, совершает странствие во времени (каждый год из сезона в сезон умирает и вновь возрождается, совершая кругосветное путешествие по жизни), наверняка будет в моей судьбе такой сад, который вернет мне ее».
Чтобы сполна объяснить, если не оправдать лихорадку, снедавшую Габриеля в эти пять лет, нужно добавить, что соображения исторического порядка также сыграли свою роль. В битве за счастье есть своя изменчивая мода. В шестидесятые годы женщины особенно остро захотели быть любимыми. И он уступал их желаниям. Слышу твой насмешливый вопрос: какое же это ожидание?
Знай одно — каждый раз, уступая, я предупреждал: я жду.
Еще одна составная его стратегии — словарь:
1) называя, мы выделяем и тем самым сильнее наслаждаемся миром;
2) когда Элизабет вернется, я буду знать, как называть все, что она увидит;
3) ей останется лишь восхищаться: «Габриель на каждом шагу предлагает мне реальность во всем ее многообразии»;
4) нельзя уйти от такого великодушного человека;
5) так за работу!
В этой области Габриелю помог Марсель Лашиве, школьный учитель, приглашенный в университет на преподавательскую должность. У него с детства осталась привычка уходить в поля и прислушиваться ко всему, что происходит в природе, а также рыться в старинных альманахах. Он составлял словарь.
Раз в месяц они вместе обедали в «Звезде Тизи», где подавали лучший в Версале кускус.
— Ну, Марсель, выкладывайте, что у вас новенького.
— Пониматься. Говорится о зайцах, которые спариваются.
— Элизабет понравится. А что еще?
— Ловушка для угодников, иначе паутина.
— Представляю, как она обрадуется.
Каждая из встреч лингвистического характера шла проторенной дорожкой: за воодушевлением следовала меланхолия. Знания Марселя были бессильны перед ней. Хуже того: каждая находка неизбежно погружала Габриеля в состояние неизбывной тоски по Элизабет: почему, ну почему она не со мной в эти чудесные, неповторимые мгновения?
— Кёркать — подавать голос (о зайце или кулике).
— Ах, чудо! Сколько же она теряет!
— Клобучёчить сокола.
— Прелесть какая!
Он погружался в себя. Марсель продолжал свои магические заклинания: сутолока — толчея на воде, старушка — остатки большой воды, пучило — бездна, прытный — крутой, моргасйнница — морось.
Все это никак не влияло на окружающий мир, на погоду. В душе Габриеля навсегда поселилась зима. Ему открылось, что ожидание — ледяная страна, в которой он не один.
Поскольку несчастье делало его все более уязвимым, окружающие старались как-то занять его.
Простые трудяги, которым он по воскресеньям пособлял с их огородиками, не столько задавали ему вопросы, сколько старались накормить.
— Очень мило, что нам предоставили участки, однако… И речь заходила о политике. Участки участками, но надежда на лучшую жизнь продолжала жить в людях. Революция еще бродила в головах, как вирус или мелодия, от которой не отвязаться. У подножия форта Иври под звуки аккордеона люди ждали, когда же Союз левых раз и навсегда изменит жизнь.
Представляю, в какую краску вгоняет тебя чтение иных страниц, на которых речь идет о любовных свиданиях твоих бабушки и дедушки.
Ты волен перевернуть страницу. Знай только, что я рассказал всю правду. По правде говоря, г-жа Л., хозяйка кафе «Анжелина» (бывшего «Рюмпельмайер») тоже очень смущалась.
Однажды, пойдя навстречу пожеланиям двух сестер-англичанок, я был особенно точен в передаче подробностей своего последнего свидания с одной из моих клиенток, и хозяйка не выдержала.
— Простите, господа-дамы, но не могли бы вы переменить тему? На вас жалуются другие посетители.
— Кто жалуется? — приходя в бешенство, как всегда, когда кто-нибудь смел вставать поперек ее удовольствия, спросила Энн. — Вон та нелепая старушенция с фиолетовыми волосами? Или эта белобрысая лицемерка справа, увешанная двумя рядами жемчуга на кашемировом платье — униформе синего чулка?
— Прошу вас, госпожа…
— Барышня.
