В тот день в крошечном офисе филиала ассоциации из-за неисправного кондиционера, гнавшего то раскаленный воздух, то ледяной, были затронуты следующие темы: обустройство общественных туалетов; протекторы для велосипедов, устойчивые к пыли; грузовики «рено», переработка свиных фекалий. И это не считая двух факсов, которые непрерывно передавали информацию: всем хотелось поучаствовать в экономическом чуде.
Закрыв глаза, вытянув на столе руки, Элизабет дышала, как загнанная лошадь.
— Мне не справиться!
— Может, оттого, что Франция разучилась производить что-либо, кроме предметов роскоши?
На мгновение ее веки приоткрылись, в глазах сверкнули молнии.
— Элизабет, тебе не кажется, что самое время остановиться?
Она долгое время сидела неподвижно, похожая на непроницаемого божка.
— Ты знаешь, что я одержимая. Только смерть меня остановит, — проговорила она, еле шевеля губами.
— Об этом и речь.
Предложение отскочило от нее и пошло гулять по городу, среди уличного гама, велосипедных звонков и криков разносчиков.
Второй раз момент был выбран более удачно.
Была ночь, они по привычке лежали: она — со стороны будильника, он — со стороны Бальзака: вместо баранов Габриель предпочитал считать количество персонажей на единицу измерения. Когда их собиралось порядочно, он без труда засыпал, не мучимый никакими терзаниями. Он так долго ждал этого счастья: спать вместе.
— Мне страшно, — сказал он.
— Садовники всегда пугаются, когда темно. Это известно. Что еще?
— Ты губишь себя работой.
— Что ж, умру за живое дело.
Габриель приблизил губы к ее уху и самым своим задушевным голосом поведал ей о том, как он понимает конец жизни: перед тем, как отправиться в последний путь, неплохо набраться сил. Дать себе отдых. Оставить все свои роли, нагрузки, обязанности, прошлое… Быть готовым уйти налегке.
Она расслабилась в его объятиях, что доказывало: слушает. До сих пор она редко слушала его с таким вниманием.
— Оставить прошлое значит оставить тебя.
С любой другой он бы подумал: в нашем возрасте уже не расстаются. Но не с ней. Она могла покинуть его в любой момент. Он вздрогнул.
Он ответил, что их прошлое было всего лишь терпеливо и мучительно возведенной конструкцией, на которую они теперь водрузили чудесное настоящее.
Она пробормотала:
— Ты становишься слишком сложным. И уснула.
— Хорошо. Предположим, что я следую за тобой. В очередной раз. Как быть с моими детьми?
Она наставила на него кривой ножичек, исправно служащий ей для очистки кусочков грейпфрута.
Он задумался. Он знал, как любила она своих сыновей.
— Хочешь, чтобы они наблюдали за твоей агонией в одной из парижских клиник?
Она улыбнулась. Ей импонировало, когда оперировали фактами, пусть и самыми отталкивающими.
— Опаздываю! — вскрикнула она и побежала одеваться.
Прошла неделя. Больше они этой темы не касались.
— Я готова, — сказала она в один прекрасный день.
Теперь Габриель с начала рабочего дня являлся в приемную ассоциации «Подлинное лицо Франции» и оставался там до вечера, до тех пор, пока от Элизабет не выходил последний посетитель, а она сама — усталая, но довольная — не появлялась на пороге.
— Ты был здесь?
В этом малоприятном месте он провел в общей сложности три месяца и чего только не повидал. Иные крупные промышленники кусали себе ногти, как дети. Другие, более изобретательные, проклинали застывшее время, то и дело поправляли галстук, проглядывали свои записи, наговаривали на диктофон.
Чтобы не скучать, Габриель мысленно превращался в некий зонд с глазками на конце, который изучает человеческое тело изнутри. Видел, как сокращаются артерии, пульсирует сердце, расширяется и сужается желудок, тень набегает на рассудок, предвещая депрессию. Бедные, бедные менеджеры и дельцы клали свое здоровье на алтарь коммерческих интересов Франции.
Ему было приятно думать, что друг Времени, каковым он себя считал, был наделен неизмеримо большей надеждой. А вот Элизабет просто гробила себя на работе. Смерть и так уже наверняка была недовольна их наплевательским отношением к ней, их дерзкой многолетней страстью. Ей достаточно было зацепить Элизабет, и великий проект Габриеля рухнет, он навсегда останется в одиночестве.
И потому он заботился о ней, незаметно для нее.
Каждые два часа, уловив минутку между двумя деловыми переговорами, он приносил ей воду с кусочком лимона или горячие салфетки, которые она клала на голову, ближе к вечеру — крепкий чай.
— Они меня бесят, ничего не смыслят в торговле, — говорила она.
Ни разу не позволил он себе поддаться искушению раздражиться, несмотря на желание, возникавшее при виде того, как она себя изматывала, ни разу не то что не попенял ей, а вообще не заговаривал на эту тему. Любое безобидное замечание могло свести на нет его тридцатипятилетнее ожидание. Она взглянула бы на него так, как будто видит впервые, и была бы такова. И на сей раз уже навсегда.
Можно сказать, что он был с ней до конца, до тех пор, пока у нее еще оставались силы.
