Однажды утром часам к одиннадцати приемная была полна. Среди ожидавших была и делегация авиакомпании «Аэроспасьяль», желавшая ускорить подписание контракта на поставку пяти самолетов. Что-то застопорилось. Он вошел в кабинет с чашкой горячего шоколада в руках.
— Кто этот мужчина. Он так предупредителен… Нотариус? Муж? Секретарь? — удивлялись посетители.
Она сидела, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза, бледная, с приоткрытым ртом.
— Мне плохо. Позови доктора.
Видно, смерть решила все же расстроить их планы. Он погладил ее по волосам и поспешно вышел.
— Что происходит? Долго нам еще ждать? Завтра у нас встреча с министром.
Габриель объявил, что ассоциация закрывается в-связи с тяжелым состоянием госпожи В., и помчался к врачу.
Перед входом в ассоциацию собралась толпа, пришлось пробивать себе дорогу с помощью локтей.
— Скорее, скорее! — кричал он, в то время как арктический холод закрался ему в душу.
Элизабет сидела все в той же позе, задыхаясь. Г-н Зиу стал осматривать ее в присутствии Габриеля, что наполнило его гордостью, несмотря на охватившую панику.
Г-н Зиу со странной улыбкой провозгласил свой диагноз:
— Кто-то имя госпожи в книге смерти зачеркнул. Просто так ее не взять.
Остаток жизни Габриель вспоминал эти две фразы, проговоренные тихим голосом на очень снобистском английском языке на манер считалочки.
Габриель вынул чековую книжку.
— Сколько стоит свидетельство о смерти?
Г-н Зиу взглянул на него, потом на Элизабет, ничего не понимая. Чего он только не навидался за годы учебы в Лондоне, но поведение этих двоих не укладывалось ни в какие рамки. Прикинув, что речь идет о каких-то постельных делах, а тут люди готовы почти на все, он выдал безумную сумму, равную сбережениям известного в Европе садовника лет за десять. Габриель подписал чек, не торгуясь. Мысленно развернув каталог услуг, доктор предложил на выбор различные причины смерти: эмболия, аневризм сердца, заражение крови… Элизабет выбрала самое простое: инфаркт. И пока тот писал, попросила:
— Вы не могли бы указать «без страданий»? Это для моих детей. «Скончалась в одночасье без страданий».
Он исполнил ее просьбу, это входило в услугу. Когда он ушел, Элизабет, по-прежнему не двигаясь, шепотом попросила задернуть шторы. Стоило ей принять решение, как все этапы его осуществления стали для нее небезразличны.
— Ну вот, теперь мы остались одни, я предлагаю выпить за твою победу… — Она подняла воображаемый бокал. — За самого настойчивого любовника на свете!
Габриель схватился за телефонную трубку:
— Можно?
Набрав номер, он произнес два слова:
— Gao Tchon.
(Это означало «Час настал».)
— Что ты еще придумал? — спросила Элизабет.
— Увидишь. Отдыхай.
Она встала, перешла на диван и тут же уснула в окружении черных драконов, вышитых на розовых подушках.
Он придвинул кресло и долго смотрел на нее.
С младых ногтей самым излюбленным пейзажем для него было женское лицо. Никогда не уставал он изучать ямочки, припухлости, пушок, родинки, покраснения, морщинки, складочки магического заповедника, окруженного с трех сторон волосами. Лица потому имели для него такую притягательную силу, что просвещали относительно мира, были как бы вестниками, в которых можно прочесть о жизни. С годами его благодарность росла. «Спасибо, что вы не хотите или не можете ничего скрыть. Спасибо, что не лжете. Я так любопытен».
Теперь он вглядывался в лицо, вмещавшее в себя все женские лица. Ему казалось, что он прогуливается по истории их любви, и это производило на него ошеломляющее впечатление. Например, вот эта прозрачность кожи на висках… разве она создана не им, изо дня в день поглаживающим это хрупкое место на лице? А эта вкось идущая морщинка над левым глазом… разве она не образовалась оттого, что она много смеялась? Шрам над верхней губой… что это, как не след от его укуса в минуту упоительной страсти?
В дверь постучали. Вошел улыбающийся молодой человек, вслед за которым появился гроб — его нес другой улыбающийся молодой человек. Установив фоб на двух креслах, они удалились, все так же улыбаясь.
Элизабет изумленно переводила взгляд с фоба на того, кто его заказал и был этим очень горд.
— Да ты все предусмотрел. Впрочем, это меня не удивляет… не так уж фудно предугадать, что я буду делать.
И тут Габриелю предстояло увидеть, как в глазах Элизабет промелькнули все возможные чувства, напоминая проносящуюся мимо элекфичку: от возмущения («За кого он принимает и меня, и себя?») до капитуляции («Можно говорить все что угодно, но никто никогда не скажет, что он меня не любит»), а между ними — негодование («Как это возможно?»), вызов («А если я от всего откажусь, показав ему, кто я есть?»), самоутверждение («Я имею право сама решать, как мне поступить с собственной жизнью»).
Габриель скромно стоял рядом, ожидая окончания фозы.
Она оглядела ящик, провела рукой по дереву, ручкам, оценила подушечку из белого атласа, мольтоновую обивку и покачала головой.
— Ты выбрал лучшее. Спасибо. Но…
— Я слушаю.
Ему так захотелось схватить ее за руки, напомнить, что они оба еще живы и у них впереди годы.
— Что мы туда положим?
