Когда Меерласт открывал свой кожаный чемодан и показывал изумительное перо, их глаза начинали сверкать. Сотни птиц, подчеркивал Меерласт, именно с такими перьями, пасутся на пастбищах моего имения в Африке, в городе под названием Йерсоненд. Если мы будем сотрудничать, говорил он голландцам, мы обойдем Париж.
— Посмотрите, чего сумели достичь французские модельеры. Но мы превзойдем их. Посмотрите, что вытворяют в наши дни со светом и красками французские художники. Посмотрите, на что способен балет, если в нем есть восточные оттенки. Мы сумеем оказать огромное влияние на индустрию моды!
Вечерами, при свечах в дорогих ресторанах, он тихо беседовал с Ирэн и рассказывал ей о структуре и природе пера: ствол пера, прикрепленный к крылу, черенок с бородками и украшенная часть, известная, как флаг. Он говорил о попугаях, которые обеспечивали перьями индустрию одежды во Франции, начиная с четырнадцатого века, о страусиных перьях, которые Африка импортировала в Венецию в тринадцатом веке. А она рассказывала ему о красавцах-фазанах в Индонезии.
И он вновь и вновь соблазнял ее экзотическими названиями и местами, рассказывал о торговцах декоративным пером на Кальвер стрит, Грейвен стрит, Вармуз стрит уже в шестнадцатом веке. Он рассказывал о больших складах на Ван дер Зандт и Койе в Утрехте и убеждал, что должен обзавестись такими же складами — один в Кейптауне, один в Европе, или даже два.
—
— А ты знала, — спрашивал Меерласт у Ирэн, — что при открытии египетской гробницы, совсем недавно, среди прочих сокровищ было обнаружено великолепное страусиное перо с ручкой из слоновой кости, в превосходном состоянии, словно им пользовались только вчера?
Он рассказывал Ирэн об инкубаторах, установленных на его ферме, которые удвоят производство цыплят.
— За вид
Тем вечером, после долгой прогулки по улицам, пока не стало казаться, что все, кроме них, уже давно спят, Меерласт проводил Ирэн назад в отель. Он пришел к ней в номер, и его губы скользили по ее золотистой коже, по ее животу и ногам, по ее спине и шее. Когда забрезжил рассвет, и канал за окном засветился серебром, они решили все: она отправится с ним в Африку; они станут партнерами и начнут дело.
Марио Сальвиати лежал в своей маленькой комнате. Кончик его языка гладил камень, вросший в его ладонь. Он пробовал на вкус запахи, которые учуял за последние несколько часов; он уже знал, каков на вкус корм для попугаев, какова на вкус вода из пруда с рыбкой кой, как крепок вкус солнца, если сидишь на плитках внутреннего дворика, какова на вкус шерсть на спине Александра и как она отличается от Стеллиной.
Возможно, не только последние несколько часов. Он знал — иногда очень четко, с полным убеждением — что потерял чувство времени; иной раз ему казалось, что прошло всего полчаса, а потом он понимал, что запах завтрака сменился запахом ланча который принцесса Молой сунула ему в руки. А потом изумлялся, что несколько часов показались ему минутами.
Он знал, что сейчас было раннее утро, потому что пахло зубной пастой и водой в ванне. Марио медленно поднялся и нащупал одежду. Он оделся, открыл дверь комнаты. В его ладонь ткнулась влажная пасть Александра, пес прижался к его бедру.
Мне приснился, думал Марио Сальвиати, сон, который сейчас окружает меня, словно я все еще в нем. Люди думают, что я слеп, а это не так, потому что ночью меня окружают образы, и я снова нахожусь в зримом мире. С ним снова был Испарившийся Карел, они оба были в самом начале жизни, но по щекам Карела катились слезы, а в руках он держал половинку карты, найденную в полом протезе из слоновой кости после смерти Меерласта Берга: карту, описанную в завещании, в завещании, заверенном у адвоката Писториуса.
Карта Меерласта отражала лишь одну часть передвижения черной повозки, запряженной быками, в ту ночь, когда Меерласт и фельдкорнет Писториус принимали решение о миллионном золотом государственном запасе. Вторая карта, должно быть, находится у Писториусов, в сейфе, сказал Карел. Но Писториус это отрицает.
