За те несколько дней после того, как в маленькой церквушке ее посетил ангел, Любезная Эдит приняла решение присоединиться к местному Ордену Безмолвия. Орден размещался в маленьком здании и нескольких кельях в задней части церковного здания и состоял из горстки тихих женщин, которых почти никогда не видели за пределами церкви. Они добросовестно следовали своим ритуалам: молились и убирались, готовили и молились, отстаивали долгие церковные службы и без конца молились. Пингвины без языков, так их назвали йерсонендцы, и Эдит всегда восхищалась ими.
Все еще ощущая аромат корицы, она пришла к матери, Ирэн Лэмпэк, в студию. Ирэн делала набросок — красивые изящные линии — и освещение в студии было прекрасным. Это было ее любимое время дня для работы за мольбертом. Меерласт был занят, ощипывал на улице птицу, и с кухни доносился аромат блюд, которые стряпали слуги. Ирэн удивилась, когда ее дитя, избегавшее этого в течение многих лет, появилось в студии.
Возможно, это произошло потому, что свалившееся на плечи Любезной Эдит стало для нее последней каплей. Как бы вы восприняли мысль о том, что ваш родной отец способен вас убить?
Она увидела это в его глазах, и той ночью в церкви ей пришлось задаться вопросом, почему Меерласт мог покончить с ней, но — интуиция подсказывала ей — не с ее братом, Карелом, или ее матерью, Ирэн.
И еще она должна была попытаться понять, о чем договаривались в ту ночь Меерласт и Писториус. Это был договор, заключенный в ярости. И никто не знал об этом. В дни после той ночи их семьи часто натыкались одна на другую, но всякий раз Берги и Писториусы избегали общения.
В тот день, стоя перед своей прекрасной матерью в студии, она знала, что ей никто не поверит. И все же Любезная Эдит, всегда считавшая, что она одна-одинешенька в этом мире, ошиблась, поскольку и сама Ирэн Лэмпэк с болью взирала на то, как дело с черной повозкой постепенно убивало Меерласта.
Спустя годы с тех пор, как они с Писториусом вернулись с плато и сообщили всем и каждому, что договор о золоте заключен раз и навсегда, Меерласт все еще оставался птицей высокого полета в Домах мод и страусовой промышленности. Но золото стало для него всепоглощающей страстью.
Ирэн так никогда и не узнала, что случилось с черной повозкой в ту ночь. Но она знала, что, что бы ни произошло, это привело к своего рода безумию, с которым она не сможет сосуществовать вечно, и она поняла это гораздо раньше, чем Эдит, пришедшая к ней в тот день.
И когда ее дочь сказала ей, что хотела бы навсегда отречься от разговоров в угоду Господу нашему Богу и к славе Марии и всех святых, и что хотела бы жить до самой смерти в Ордене Безмолвия, Ирэн лишь крепко прижала к себе и сразу же отпустила своего неуклюжего теленка с нелепо скроенным телом.
Стоило только Любезной Эдит, как говорили йерсонендцы в те дни, «собраться в Цыц», случился настоящий переполох. Меерласт настаивал на огромном приеме во Дворце Пера. Во дворе под деревьями расставили столы и стулья и построили маленькую эстраду, украшенную фонарями. Многие соглашались с тем, что так будет, без сомнения, правильно, поскольку в конце концов Меерласт отдавал свою дочь Жениху, так почему бы не устроить настоящую свадьбу?
Были приглашены почти все видные люди в городке, за исключением Писториусов. Тем вечером Меерласт и Ирэн Лэмпэк превзошли сами себя: запеченные с яблоками молочные поросята и бараньи бедрышки лежали на сияющих серебряных подносах, и столы ломились от обилия салатов, гарниров и пудингов.
Меерласт достал из погреба лучшие выдержанные вина, а Ирэн доказала свой исключительный талант, сотворив для Эдит платье, которое было чем-то средним между свадебным платьем и вечерним нарядом. Это платье придало ее телу почти идеальные очертания, которых, — это каждый в городке точно знал, — отродясь не бывало, и изящество, которое было исключительно заслугой умелых рук Ирэн Лэмпэк.
Кульминацией вечера стало выступление Эдит. Она поднялась на эстраду, чтобы спеть арию, чтобы ее красивый голос прозвучал в последний раз прежде, чем мать-настоятельница Ордена Безмолвия уведет ее в жизнь, полную тишины.
— Соловей споет в последний раз, — провозгласил со сцены Меерласт, наряженный в великолепный вечерний костюм с изумрудным галстуком-бабочкой. Ирэн подвела Эдит к эстраде, но даже платье не смогло скрыть коровью неуклюжесть девочки, когда она подошла к отцу, который приветствовал ее объятиями и роскошным букетом цветов. Самое странное, как потом говорили люди, было то, что родители не выглядели опечаленными. Весь праздничный вечер над лужайкой царило ощущение облегчения: Дворец Пера, казалось, был рад избавиться от своего гадкого утенка. Девочка не только была бесполезна в семейном деле, она нарушала в доме и студии особую атмосферу, стремящуюся только к одному — гармонии линий, красоте форм…
