Дима подошел вплотную к дереву, у которого сидел Александр Степанович, склонился ближе к нему, и таким же голосом, от которого у того мурашки побежали по всему телу, негромко сказал прямо на ухо:
– Тогда греби руками, пока не откопаешь. А потом я тебя съем.
Человек, который пытался одной рукой управиться с лопатой, испытывая жуткую боль, исходившую от второй руки, из пожилого мужчины, майора в отставке, враз превратился в старого, неухоженного деда. Он копал, понимая, что, скорее всего, копает могилу для себя самого. Но этот парень, так похожий на его бывшего коллегу, легенду милиции того времени, у которого он сам набирался опыта лет сорок пять тому назад, сказал, что сохранил координаты этого места. Если он хочет его здесь убить, зачем же тогда так подставлять себя?
Дима не отходил ни на шаг. Когда спустя полчаса такого медленного копания из небольшой ямки вместе с землей была отброшена небольшая белая кость, мясо с которой давно истлело и превратилось в прах, Дима остановил старика.
– Скажи, – спокойно сказал он, – они приходили к тебе во снах?
– Да, – честно признался тот.
– И ты все равно совершал это снова и снова, опять и опять, – сказал Лукьянов.
– Тебе не понять…
– Отчего ж не понять? – спросил Дима и вонзил свой второй охотничий нож в живот маньяка. – Я тебя прекрасно понимаю. Я же тебе пообещал, что съем тебя. Не думал же ты, что я пошутил?
После этих слов он вытащил нож из тела и перерезал им горло майора в отставке. Подхватил тело, чтобы то не упало в грязь, оттащил от места, где были закопаны девочки, расстегнул куртку и рубашку на мертвом теле, аккуратными, умелыми движениями распорол грудную клетку, извлек сердце и, не поведя даже глазом, принялся поедать его.
Когда он закончил, то переобулся в новые берцы, что лежали в рюкзаке, переоделся в чистую одежду, умыл руки и лицо запасом воды из пятилитровой бутылки, что тоже принес с собой, тело упаковал в заранее приготовленный черный мешок, предварительно отрезав у трупа указательные пальцы, туда же сложил всю свою грязную одежду и обувь. На часах было около трех часов ночи, до рассвета он должен был успеть добраться до машины. Шел Дмитрий легко и уверенно: зрение обострилось, инстинкты и чутье усилились, физическая сила возросла, казалось, в трижды. В местности ориентировался он так, словно бывал здесь много раз. Мешок с телом он легко дотащил на своем плече до двух автомобилей, оставленных им вместе с покойным бывшим майором, за час. Дима без труда уложил его на заднее сиденье «Нивы». Его особо не волновал тот факт, что тело найдут не на водительском месте: на той жуткой поляне в глуби леса осталось достаточно следов того, что Александр Степанович, скорее всего, не выжил. Он достал зажигалку, чиркнул и поднес пламя к мешку. Когда пакет стал плавиться, а одежда Димы, лежавшая вместе с трупом внутри, загораться, он закрыл дверь «Нивы» и пошел к своей машине. Выезжая из леса, в зеркало заднего вида Дима уже видел яркое пламя, а через какое-то время раздался хлопок – огонь добрался до топливного бака.
Он знал, что вдоль трассы висят сотни камер. Нет, он не боялся быть пойманным. Его давно это не беспокоило, однако все же стоило соблюдать осторожность, дабы всевозможные «администрации» потом не присылали ему недовольные письма. На улице еще было темно. Жители поселка мирно спали, не зная о пожаре в лесу. Дима подъехал к дому, в котором до сегодняшнего дня проживал бывший сотрудник внутренних органов, один из внутренних органов которого был съеден этой ночью самим Дмитрием Сергеевичем. Он повесил на его ворота плотно закрытый прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежал лист бумаги, испачканный грязью и кровью со списком из восемнадцати имен убитых этим маньяком девочек, написанным его собственной рукой. Помимо листа бумаги в пакете лежало два посиневших указательных пальца человека, труп которого к утру можно будет опознать разве что по редко леченным зубам, и его телефон, на экране которого была установлена заставка из скриншота карты с указанием точных координат поляны, ставшей могилой для многих несчастных девочек, чьи родители наконец смогут похоронить своих детей подобающе, даже спустя более сорока лет.