– Доброе утро, – услышал Алексей. Его глаза открылись и тут же плотно зажмурились от того, что яркий свет слепил их. – Просыпайся, соня, – задорно повторил уже знакомый ему голос.
Вдруг Алексею нестерпимо захотелось закричать от жуткой боли, но он не смог, потому что его рот что-то заполняло.
– Рассвет четко по расписанию. Замечательно!
Скальпель медленно двигался по шее Алексея, привязанного к столу, на котором в морге вскрывают трупы.
– «Стоишь, смотришь, как кровь пульсирует и напитывает собой землю». Помнишь, ты мне это говорил вчера вечером? Сейчас, правда, эта кровь стекает в выемку под твоим телом. Вот умора будет! Врач придет, а труп кровью истек! Странное дело, правда? Ведь у трупов кровь вытекать не может! Но что там – кровь! Голова была, а потом вдруг раз – и нет! Чудеса, да и только!
Алексей бился на столе, пытаясь освободиться. Яркая лампа все еще светила прямо ему в глаза. Пытаясь крикнуть, Алексей случайно заглотил часть тряпки, которую Нуждин затолкал ему в рот. Но задыхаться он стал не от того, что ткань перекрыла ему горло, а от того, что горло было почти полностью перерезано.
– Ты только посмотри, какая занятная штука! – сказал Нуждин Алексею, который все еще отчаянно пытался вырваться или хотя бы инстинктивно зажать руками разрез на горле. Из яркого света к нему опустилось лицо следователя, на котором была растянута жуткая ухмылка. – Гляди, – повторил он, показывая Алексею пилу, которой хирурги ампутируют конечности. – Знаешь, Алеша, – Нуждин вдруг перестал улыбаться и стал серьезным, – я ведь не психопат, как ты. И ты мог бы жить себе преспокойно свою вечность. Челябинск – прекрасный город! Ну съедал бы ты одного выпивоху за лето – цены бы тебе не было: и ты сыт, и общество чище. Но нет же… Ты, как собака бешеная, с цепи сорвался. Правду говорят: «Пусти козла в огород…» Эх, Леша, Леша… Передавай привет родным.
После этих слов Андрей опустил пилу на уже порезанное горло Алексея и отделил от его содрогающегося тела голову. Он опустил ее в принесенный с собой мешок, сквозь который не просочилась бы кровь, затем, ловко и быстро орудуя скальпелем, хирургически точно извлек сердце и положил его к голове. Туда же он сложил халат, одетый поверх своей одежды и кожаные перчатки. Не касаясь никаких поверхностей руками, Андрей Ильич спешно покинул здание морга, не будучи никем замеченным.
Нуждин понимал, что у челябинской милиции через пару часов возникнет множество вопросов, но это уже было не его задачей – маньяка он поймал накануне этих странных событий в морге. Не зря же он подкинул Семену мыслишку о самосуде народа. Как знать, быть может, у одной из жертв маньяка родственники были профессиональными хирургами?
Жители одного из домов очень возмущались в тот день: воняло на весь двор. Кто-то поджог содержимое мусорных баков, да, кажется, еще и бензина туда налил предварительно. Тушили всем двором, но все квартиры на первом этаже провоняли гарью.
Молодой пенсионер
Борислав, будучи Нуждиным Андреем Ильичом, обдумывая свой официальный уход, как и всегда тщательно готовился к следующей «новой» жизни.
– Андреем уже был. Дважды, – рассуждал он сам с собой за чашкой чая, глядя на свое отражение в зеркале. Матвеем был, Николаем, Александром, Григорием, Иваном, Павлом… Святославом даже был. Эх, Алексеем бы назваться сейчас, так ассоциации нехорошие. Роман? Вполне. Роман Михайлович. Пусть будет… Гришин! Почему бы и нет!
Он ухмыльнулся сам себе: не каждый человек себе время от времени новое имя выбирает.
– Устал я. Ей-богу, устал. Столько людей вокруг, а все равно – один. Какая разница, где быть одному: в городе или в лесу? Лес я всегда любил… Что со мной там станется, а? – спрашивал он у своего отражения. – Мне что здесь, что в Сибири: заболеть – не заболею, добычи много, дома никто не ждет… А как дома будет кто-то ждать, если я такой? Кто это стерпит? Ладно, если стерпит… А как быть, когда она умрет, а я – нет? И так каждый раз… Пусть мужских имен много во мне, но женское будет лишь одно…
Заранее Борислав присмотрел себе место в тайге. Странным его местные считали, но домик ему в глуши сибирской выстроили. Документы на дом были оформлены на имя Гришина Романа Михайловича, которого пока еще даже не существовало.
Борислав проснулся в гробу. Во рту был неприятный привкус, впрочем, как всегда, после пробуждения. По ощущениям он понял, что костюм Нуждина Андрея Ильича слегка велик Гришину Роману Михайловичу.
– Исправим, – прошептал он и стал выбираться из гроба, пока тот не отправили в печь крематория.
Просыпаясь некогда в часовне, он готовил себе в погребе картошку, чтобы наполнить ею гроб. В войну такой нужды и вовсе не было: где упал, там на утро в себя и пришел. Отряхнулся, товарищей похоронил и дальше в бой. Но теперь другое время пришло – цивилизация! А потому складывал молодой Роман в гроб, в который его положили Андреем, все, что под руку попадалось. Повезло, не заметили.