Он панически боялся краха, но одновременно сам приближал его, все ощутимее отбиваясь от стаи, нарушая — с каждым днем все заметнее — ее неписаные законы.
Именно тогда он начал пить совершенно так же, как двадцать лет назад: дико, безумно, до полной потери рассудка.
Впрочем, теперь это было намного страшнее.
Не для меня. Я-то могла легко избежать встречи — две квартиры в Москве, три загородных резиденции позволяли разминуться без особых проблем.
К тому же в пьяном бреду Антона мне не было места — и опасаться было нечего.
Двадцать лет назад, постоянно путаясь под ногами, я всего лишь раздражала его своим присутствием.
Теперь на смену раздражению пришли гнев и ненависть. Слава Богу, направлены они были не против меня — враги, окружавшие Антона, были персонами куда более значительными.
Ужас ситуации заключался в том, что, впадая в запой, он пытался расправиться с ними так же свирепо и безоглядно, как некогда со мной.
Разумеется, этих людей нельзя было просто выбросить в окно.
Да и Антон вряд ли удовлетворился бы теперь такой короткой и быстрой расправой. В воспаленном мозгу рождались изуверские планы. И — самое страшное! — возможность привести их в исполнение еще была.
Совершенно реальная возможность, подкрепленная высоким профессиональным мастерством людей, которых — я знала точно — он долгие годы скрупулезно подбирал, заманивал и постепенно приручал.
Словом, именно в ту пору, когда Антон стремительно скатывался в пропасть, пытаясь то ли зацепиться за мифическую соломинку, то ли в предсмертной ярости утащить в преисподнюю своих преследователей, — пролилась кровь.
Разбилось вдребезги несколько блестящих карьер.
Прокатился шквал оглушительных скандалов. Потеряны были большие деньги, не говоря уже о потрепанных нервах.
Слава Богу, в то время я уже полностью отошла от дел.
Вернее, была отодвинута, если не сказать больше.
Не суть.
Совесть моя чиста.
И это — главное.
— Идем отсюда, Слава! Не желаю наблюдать, как этот несчастный Ромео окончательно растечется слезной лужей.
Невидимый Слава безропотно подчинился.
Снова раздались шаги, звук закрывающейся двери.
И тишина.
Рыдания Антона смолкли.
Потом раздался голос — изменившийся, но вполне узнаваемый:
— Ты меня слышишь? — Вопрос был окрашен осторожной лаской.
И даже некоторый испуг сквозил в нем, и отчетливо слышалась неуверенность, будто Антона обуревали те же сомнения: я ли это?
Или некто удивительно похожий на меня и непохожий одновременно.
Словом, известная шарада — найти отличия на двух картинках. А картинки одинаковые на первый взгляд. Но отличия есть — известно доподлинно.
Вот и гадай.
По всему выходило — гадать теперь предстояло Антону.
Его настал черед.
— Слышу, — отвечаю я и, чтобы окончательно рассеять сомнения, добавляю: — Можешь не сомневаться…
«…это я» — не успеваю договорить. Антон не дает закончить.
У него — свой вариант.
И я, похоже, снова основательно заблуждалась, полагая, что Тошу обуревают те же сомнения, что и меня.
Отнюдь.
У него другие вопросы. И проблема другая, впрочем, мучает она его ничуть не меньше.
— …в том, что ты все помнишь? Я и не сомневаюсь. Но подумай, разве тебе будет лучше, если меня посадят? Ведь нет? Рассуди здраво. Ты разумная девочка!
Бог ты мой, «девочка»!
Теперь я, пожалуй, уже и не вспомню, когда Антон называл меня девочкой.
Называл ли вообще?
Нет, определенно называл — раз или два. В самые первые дни знакомства.
А после — ни-ни.
И вот вам, пожалуйста, снова «девочка»! К тому же разумная.
Какие нежности при нашей-то бедности, как говаривала некогда моя покойная бабушка.
И тут впервые с того момента, когда очнулась в безмолвном белом пространстве, я отчетливо — настолько, что оторопь берет — постигаю неожиданную истину.
Отныне «я» — это вовсе не «я».
И никакой мистики.
Никаких психиатров, пожалуйста! Рассудок в полном порядке.
Дикая на первый взгляд сентенция при внимательном прочтении ясна как дважды два: нынешняя «я» совсем не то, что была «я» прежняя.
Диаметрально противоположное «не то».
Вот в чем суть.
Напрасно Антон не усомнился в моей подлинности, как показалось сначала.
Очень напрасно.
Этой нынешней мне он не то чтобы безразличен — нет. Пожалуй, даже интересен. Как объект, заслуживающий внимания, впрочем, не слишком пристального, ибо этот объект для меня — прозрачный сосуд.
Со всеми — видимыми и объяснимыми — изъянами, слабостями, страхами. С больным самолюбием, гипертрофированными амбициями, патологической ленью, махровым эгоизмом.
И прочими — мягко говоря — слабостями, разглядев которые, можно поступить двояко.
Или — бежать, а еще лучше — гнать его прочь. И уверенность — кстати! — теперь была: ничего не случится со мной без Тошиной близости.
Да и что, собственно, могло еще случиться хуже того, что произошло?
Воистину некоторым особам, преимущественно женского пола, необходима самая жесткая встряска — вроде падения со второго этажа, — дабы их мозги заработали в полную силу.
Второй вариант заключался в том, чтобы остаться с Антоном, а вернее, оставить его подле себя.
