И я в оцепенении долго слушала короткие гудки отбоя, не в силах пошевелиться и даже вздохнуть полной грудью.
«Если получится», — сказала Вива.
Сказала так, будто все про нас с Антоном ей было известно.
Все — досконально.
Потому и сомневалась в том, что получится.
Для меня это было откровением.
Виву я любила и доверяла ей по-женски много больше, чем доктору.
Однако его считала всегда более прозорливым. И — откровенно говоря — всегда побаивалась, что наша тайна однажды откроется ему, если уже не открылась.
Тогда…
Собственно, я слабо представляла себе, что случится тогда, одно, однако, знала совершенно точно: он не станет молчать, не пощадит Антона.
Что мне было до этого за дело?
Не знаю… До поры я не хотела терять Тошу, ибо чувствовала интуитивно — до поры мы можем существовать только вместе.
Теперь выходило, что именно Вива откуда-то знала все.
И молчала?
Это плохо укладывалось в голове, несколько дней я пребывала в тяжелых раздумьях. Путалась, сбивалась на эмоции, тонула в смутных предположениях — логика ускользала.
Но постепенно успокоилась.
Антон — будто учуял неладное: подвох или скрытую угрозу — неожиданно поволок меня отдыхать на далекие острова, бросив — определенно рискуя — неотложные дела в Москве.
Совершенно не в его духе.
Там, под пальмами, в ленивом, расслабляющем течении раскаленной жизни я в самом деле успокоилась.
Загадочное «если получится» показалось всего лишь всплеском пессимизма, вполне объяснимого в настроении человека, стоящего на краю могилы.
Там же, под пальмами, настигло нас известие о смерти Вивы.
— Полетим?
Антон выжидающе смотрел на меня, явно не желая принимать решение, а вернее — явно не желая никуда лететь. Притом стремясь избежать упреков.
Впрочем, он, похоже, был уверен во мне, иначе не рискнул бы передоверить.
И вопросов задавать не стал — без труда отыскал бы пару-тройку веских причин, делающих полет невозможным.
Я тянула, пытаясь определиться, на душе было погано.
Но лететь в самом деле не хотелось.
— А успеем?
— Считай. Девять часов до Европы. Вены, скажем. Или — Лондона. Куда — ближайший рейс. Оттуда — еще около трех — в Москву. Если будут билеты и вообще… Короче, клади сутки.
— Двое. Сегодня мы уже не улетим.
День действительно клонился к вечеру. Европейские рейсы прибывали в маленький островной аэропорт утром, отчаливали — сразу после обеда.
— Да, об этом я не подумал. Значит — двое. Можем не успеть. Определенно не успеем.
По существу, это был заговор.
Безмолвный внутренний заговор.
Слова были не нужны, ибо оба чувствовали в этот момент одно и то же, однако ни один не желал в этом признаться.
Оба надеялись незаметно переступить болезненный рубеж и почти поверили в то, что переступили.
Не вышло.
Моя новорожденная «преторианская гвардия» — по всему — не желала зря есть свой хлеб.
Уже на второй неделе службы ее руководитель — отставной офицер приснопамятной СБП — службы безопасности президента Ельцина — добыл информацию, наглядно иллюстрирующую тенденцию последнего этапа.
Тенденцию на разделение.
У Антона появилась возлюбленная.
В самом этом факте не было ничего нового.
Постоянно действующих дам сердца и случайных девиц Тоша менял как перчатки, не брезгуя — при случае — услугами проституток.
Надо ли говорить, что меня его сексуальные похождения занимали мало.
Напротив.
Когда случался у драгоценного новый роман, сопряженный, как правило, с традиционным «забегом в ширину» — затяжной пьянкой, он пропадал из виду на несколько дней. Случалось, отсутствовал неделю-другую, завалившись с очередной девочкой куда-нибудь подальше от дома.
Отсутствие Антона в обозримой близости всегда становилось для меня временем отдыха.
Можно было расслабиться. Не держать оборону.
Не напрягать в постоянной тревожной готовности мускулы души и тела. На всякий случай, а вернее — на случай внезапного сокрушительного удара, который Тоша мог нанести в любую минуту.
Впрочем, между своими вечными «забегами» и «заплывами» Антон уделял достаточно внимания и мне.
Более чем достаточно, на мой взгляд. Потому — от исполнения супружеских обязанностей пыталась уклониться под множеством предлогов. Но далеко не всегда успешно.
Зачем я требовалась ему теперь — не знаю.
Возможно, уподобясь коту, обходящему окрестности, Тоша чувствовал физиологическую потребность метить собственную территорию вкупе со всем, что на ней находилось.
И метил.
Душа моя на эти регулярные упражнения реагировала точно так, как всякое нормальное обоняние на кошачью метку.
Воротило душу. Однако терпела.
Потому — это было одно из условий игры. До поры соблюдаемых обеими сторонами.
И если уж говорить о сексуальных проблемах, то в большей степени меня занимали отнюдь не измены Антона, равно с его домогательствами, давно набившими оскомину.
Дело было во мне, а вернее, в моей фатальной неспособности изменить мужу.
Не станем, однако, говорить о нравственности. Ей давно уже не было места в наших отношениях.
Проблема заключалась в том, что в каждом мужчине, проявлявшем внимание к моей персоне, я видела Антона. Впрочем, в тех, кто не проявлял, — тоже видела.
