Да и про что слушать-то? Про то, что меня в который уже раз приветствуют на борту самолета «Boing-747», выполняющего рейс по маршруту Москва — Париж…
Нечего слушать.
Эту протокольную галиматью — при желании — могу слово в слово повторить сама и прононс грассирующий, парижский изображу, пожалуй, ничуть не хуже.
Другое дело — рев турбин.
Шум двигателя заполнит собой все пространство — и нет для меня музыки более приятной, ласкающей слух и душу. Потому как она есть не что иное, как прелюдия. Увертюра к одному из самых любимых зрелищ и состояний души.
Надо ли говорить — у меня есть веские основания не любить полеты, более того — бояться.
Но я обожаю.
Мгновение, когда разогнавшийся лайнер едва уловимо отрывается от земли, наполняет мое сердце неописуемым восторгом.
Такая метаморфоза.
Еще я думаю в эти минуты, а вернее — несколькими секундами спустя, когда земной ландшафт уже отчетливо дает крен, заметно мельчают машины, строения, люди — и голубое бескрайнее небо распахивает мне навстречу объятия.
Я обязательно думаю: это начало. Непременно — начало. Там, на земле, оставлено нечто, чему пришла пора завершиться.
Порой мне становится грустно. Оставшееся внизу не так уж скверно. И греет сердце.
Порой — не греет. И радостно на душе, что завершен этап.
Но как бы там ни было — впереди восторг.
И ожидание чего-то запредельного, там, вдалеке, на другом краю воздушного пространства.
Конечно, ничего подобного не происходит. Не происходило никогда. Удачная поездка, очень удачная, менее удачная. Из рук вон скверная. В таком диапазоне. Никаких запредельностей.
Но счастье минутное, мимолетная шальная надежда — все равно со мной, в каждом полете.
Теперь — тоже.
Теперь, впрочем, немного больше оснований рассчитывать на нечто особенное.
Несколько больше.
Вопрос в том, чего «особенного» следует ждать: особой мерзости или особой радости?
Но не об этом я думаю теперь.
Маленьких радостей — тем паче таких острых — мало в жизни. Наслаждаться ими надо сполна, до донышка, до последней капли.
Кстати, о каплях.
— Минеральная вода, сок, шампанское? — Галльская улыбка, галльское радушие и поднос, уставленный небольшими — не шибко разгуляешься — рюмочками на тонких ножках.
— Коньяк. Мадам будет пить мой коньяк. Принесите, пожалуйста, бокалы.
Незнакомец в соседнем кресле материализовался будто из воздуха.
Помню точно: до той минуты, когда лайнер вырулил на взлетную полосу и, получив добро диспетчера, стал набирать скорость, а затем и высоту, — рядом не было никого.
Кресло пустовало, и, прежде чем насладиться радостью первых мгновений полета, успела мельком заметить: «Вот славно, потом можно будет даже прилечь».
Надо думать, он подсел в те минуты, когда я безраздельно наслаждалась расставанием с землей.
Ничего особенного и даже странного.
Салон бизнес-класса заполнен ровно наполовину, до взлета пассажиры фланировали почти произвольно.
Мог бы, конечно, спросить разрешения, но вполне вероятно, что спрашивал.
А я не ответила, потому что не слышала и не видела ничего вокруг.
Бог бы с ним.
Но коньяк — да еще так безапелляционно, — пожалуй, перебор.
На самовлюбленного нувориша, убежденного в том, что власть, обаяние и слава его безграничны, незнакомец вроде не похож.
Скорее уж нечто богемное — свободного покроя льняной костюм, мокасины, тонкий трикотажный джемпер — все в мягких пастельных тонах. Загорелый, подтянутый, правда — лысый. Однако ж ему идет. И глаза — красивые, цвета хмурой морской волны, нахальные и добрые одновременно.
Может, некая знаменитость на стезе изящных искусств, только я — по маетности душевной и занятости другими проблемами — современные изящные искусства знаю мало, тем паче отдельно взятых творцов.
Но коньяк — да еще с таким апломбом — все равно перебор.
Мысленно собираю слова, чтобы вышло без хамства, но задело. Словом, сразу — на место.
И дело с концом.
Стюардесса глядит выжидающе: это понятно — француженки редко отказываются от коньяка, тем паче в таком комплекте. Как ведут себя в таких случаях русские, она, похоже, тоже имеет представление.
Я наконец готова ответить.
Но она начинает первой.
— О да, — говорит она, растекаясь пуще обычного медом и патокой, — месье Самойлов наш гость… И коньяк… Да, мадам, настоятельно рекомендую попробовать…
— Да что там рекомендовать. Несите бокалы и бутылку. Себе — тоже.
— Вы что, владелец?
— Чего — владелец?
— «Air France»?
— Я? — Он задумывается на мгновение, будто вспоминает, есть ли в реестре его собственности такая структура — «Air France». — Нет, разумеется. А с чего это вы взяли?
— Первый раз вижу, чтобы так плясала обслуга. Даже в первом классе, когда он есть.
— А! Нет, я не владелец. Просто — гость, к тому же уже угостил их моим коньяком. А был бы владелец, ни за что не стал бы. Неужели не ясно?
— Не ясно.
— Но это же был бы тот коньяк, который заложен в себестоимость билета. Какого черта увеличивать? Тем паче охмуряя собственных стюардесс.
— Значит, вы винодел?
— С какого перепугу?
— Ну вы же сказали: мой коньяк.
