Ей стало страшно. Она представила себе пронзительный взгляд леди Ворон. Представила злые лица Дикого и Красного. И еще представила, как обводит глазами всех, кто собрался в Большом зале, и не видит среди них того единственного, кого хотела встретить…
— Передай Дикому Ворону, а через него и его Красному брату, что если они ослушаются мать, то совершат большую ошибку, за которую им дорого придется заплатить, — медленно произнес лорд Сова, глядя на белоснежные вершины гор. — Очень дорого… Они глупы и не понимают, что она права, права во всем…
— Хорошо, я передам.
— Также передай Дикому, что я скоро вернусь в Твердыню, чтобы помочь им в войне, — добавил лорд Сова. Гораздо скорее, чем хотел бы…
— Хорошо, я передам, — повторила Эйнли.
Лорд Сова снова хитро улыбнулся.
— Младшему Ворону скажи, чтобы слушал свое сердце, а не голос гор.
Глаза Эйнли ярко засияли, плечи расправились. Она помчалась к горам, забыв о своем спутнике.
Лорд Сова долго стоял на дороге в развевающихся на ветру лохмотьях и провожал девушку задумчивым взглядом, в котором сквозила неизбывная тоска.
Уже через час Эйнли была в деревне. Увидев хмурых рослых мужчин в плотных плащах и войлочных шапках, услышав лай огромных лохматых собак, она опустилась на камень у колодца и зарыдала. И рыдала до тех пор, пока не сбежались женщины — они расспросили ее, узнали ее имя и увели с собой.
Лорелея никак не могла проснуться. Веки словно оплела паутина. Она чувствовала, что солнце уже взошло, но вокруг царил мрак, где власть вечной ночи была необорима. Мрак, куда золотые лучи не могли проникнуть, чтобы ее разбудить.
Перед ее внутренним взором проносились видения. Кровь на белом песке арены. Кровь на сияющем лезвии меча. Ее руки, покрытые алой кровью, которую так трудно оттирать.
Вся ее жизнь прошла среди крови и боли, каждый день был наполнен борьбой за выживание… и, как оказалось, она безумно устала. А здесь, в тепле и темноте, в чьих-то бережных, заботливых объятиях можно было отдохнуть от борьбы, насладиться сладкой дремой. Больше не нужно бороться, не нужно напрягать мускулы в бешеном усилии. Здесь она в полной безопасности, здесь царят уют и умиротворяющий покой, к которому так стремится любое человеческое сердце.
Однако сердце Лорелеи билось неровно — она боролась с ласковой темнотой, с дремой, с собственной слабостью. Лорелея силилась проснуться, разорвать невидимые нити, опутавшие ее сознание.
Во мраке что-то шевельнулось, и она вдруг услышала хриплое карканье. Всем своим существом потянулась к этому резкому звуку — и вот уже различила силуэт огромного ворона. Он летел, и Лорелея шла за ним, а вокруг становилось все светлее и светлее. Ворон кричал, распахнув крылья над ослепительной белизной снегов. Лорелея взглянула на снег и увидела лицо — прекрасное, бледное, с сомкнутыми губами, в обрамлении длинных черных волос. Она узнала это лицо, и горячая волна крови прилила к ее сердцу, обожгла его огнем, и Лорелея с криком проснулась.
Она лежала в кольцах Дракона, на золоте, во мраке пещеры с кладом. Сердито отпихнув чешуйчатое тело, Лорелея вывернулась из душных объятий и скатилась по груде монет.
— Проспали! — выкрикнула она, вскакивая на ноги и устремляясь прочь из пещеры.
Солнце сияло высоко над горами. Лорелея поняла, что могла проспать до самой ночи, и тогда бы ей пришлось провести еще сутки на ложе Дракона. И кто знает — хватило бы ей сил второй раз разорвать колдовскую дрему?
Дракон выбрался из пещеры и уселся на край скалы. Во взгляде его светилась нечеловеческая тоска.
— Ты не останешься?
Лорелея покачала головой. Тогда Дракон расправил крылья и захлопал ими, поднимая ветер.
— Что ж, — протрубил он. — Тогда летим!
Прежде чем Лорелея успела опомниться, он подхватил ее мощными лапами. Земля ухнула вниз, а ветер высоты перехватил дыхание. Дракон летел стрелой, а висящая у него в когтях Лорелея крепко сжимала рукоять секиры.
Гордый Ворон лежал на сыром полу темницы. Его избили так сильно, что даже дышать получалось с трудом, адски болели сломанные ребра. Кровь из рассеченной брови и разбитых губ запеклась коркой, стягивала кожу лица. Зверски хотелось пить. Но воды не принесли, и оставалось лишь сглатывать, пытаясь смочить горло слюной.
Он помнил издевательский смех Аэрина и его сестры. Стражники уткнули Гордого лицом в пол, а король и Морриган шутили о глупости горцев и обсуждали, сколько выкупа потребовать у леди Ворон за сына. Потом его утащили в подземелье и бросили на гнилую солому.
Но боль от увечий не так жестоко терзала Гордого, как боль потери. Он вспоминал Лорелею: ее голос, ее глаза — все, что только мог вспомнить, и слезы сами лились из глаз. Еще никогда в жизни Гордый так не плакал. Ему было все равно, что будет с ним, он забыл даже о своих людях. Гордый катался по соломе, корчась от невыносимой муки, разрывающей сердце, — бессильный, как сломанная кукла, которую ребенок в бессмысленной жестокости отшвырнул в сторону.
