Теперь, однако, пора поделиться сведениями; убийство — уже не из тех вещей, о которых можно умалчивать (а в том, что речь идёт именно об убийстве, сомнений нет). К тому же я всё равно не попаду в квартиру без посторонней помощи…
Снова сев в экипаж, называю кучеру адрес и, пока он правит по мокрым улицам, сочиняю записку, благо блокнот с карандашом наготове — привычка носить их всегда с собой, заведённая ещё в молодости, в очередной раз доказала свою полезность.
Сыскное отделение в нашем городе разделено на две неравные части и, соответственно, расположено по двум адресам. Большинство сыщиков, по понятным причинам, трудятся за рекой — там всегда хватает работы, особенно вблизи порта, но некоторые подвизались и на моём берегу. У нас тут своя специфика — уличная преступность почти отсутствует, а всякие нехорошие вещи совершаются в роскошных домах, владельцы которых смотрят на полицейских как на букашек; в общем, вопрос о том, в какой части города служба легче, не так уж прост, как может показаться на первый взгляд.
"Посюсторонние" следователи ютятся в неприметном особняке с унылыми клумбами. Я велю кучеру остановиться не прямо напротив входа, а чуть поодаль — не хочу, чтобы мой визит привлекал внимание. Возница берёт записку и шагает к воротам; надеюсь, долго ждать не придётся — адресату известно, что я не склонен к дурацким шуткам.
Через десять минут кучер возвращается, но уже не один, а в компании с невысоким седеющим господином в партикулярном платье, который, прикрывшись зонтом от дождя, разглядывает меня со сдержанным любопытством:
— Здравствуйте, магистр. Рад встрече, но удивлён. Вы, насколько помню, в отставке.
— Добрый день, Василий. Будем считать, что я ненадолго вернулся к службе. Раз вы откликнулись, то, полагаю, готовы ехать?
— Да. Сообщите детали, будьте добры.
Когда я с ним впервые столкнулся, он был рядовым филёром, но с тех пор успел дослужиться до чиновника по особым поручениям в сыскном отделении. Мне импонирует его въедливость, которая не уступает моей, а также лаконичная (если не сказать — лапидарная) манера излагать свои мысли, вносящая живительный диссонанс в хор бюрократических суесловий.
Но главное — у него тоже есть честолюбие плюс чутьё, подсказывающее, где можно рискнуть и отойти на шаг от устава.
— Садитесь, Василий. Как я указал в записке, появились свидетельства, что водное колдовство теперь используется людьми, причём в сугубо преступных целях. Один из таких колдунов, согласно моей гипотезе, организовал, а возможно — и сам совершил убийство. Тело лежит в квартире, куда мы едем. Я готов оказывать помощь следствию, но предложил бы действовать без лишнего шума, чтобы не спугнуть противника раньше времени. Решение, впрочем, остаётся за вами.
Он задаёт вопросы — как я оказался в том доме и на чём основаны мои подозрения. Я выдаю подредактированную версию, не упоминая пока о роли Елизаветы; мысль о водных чарах мне якобы пришла в контексте августовского всплеска, исходившего от реки, после чего я навестил Лукерью, а затем — старуху-гадалку.
К счастью, сыщик не успевает расспросить обо всём — поездка заканчивается. В очередной раз взобравшись по отвратительно-длинной лестнице, долго перевожу дыхание; Василий тем временем изучает дверной замок.
— Магистр, я уточняю. Основание для вторжения — ваше сообщение об опасности. Случай экстренный. Вы, если потребуется, подтвердите это под присягой?
— Да, подтвержу.
Он достаёт зачарованную отмычку, похожую на рейсфедер, и вставляет её в замочную скважину. Отмычки такого рода — полезнейшие штуковины, используются официально, но людей, которым они доверены, можно пересчитать по пальцам (во всяком случае, в нашем городе). Мне доводилось читать инструкцию, украшенную каскадом канцеляризмов, где с неохотой перечислялось, в каких случаях всё-таки допустимо применение данного инструмента без предварительного согласования с начальством.
Замок податливо щёлкает, и дверь открывается.
К сожалению, я не ошибся насчёт убийства.
В прихожей навзничь лежит служанка, и даже в полутьме хорошо заметен кровоподтёк у неё на лбу; глаза неподвижно уставились в потолок. Василий склоняется над ней, а я, отвернувшись, прохожу дальше.
У входа в комнату, где по-прежнему зашторены окна, обнаруживается ещё один труп — незнакомый мужчина лет тридцати в дешёвой пиджачной паре; на правой руке у него — железный кастет. Тело застыло в отвратно-перекрученной позе.
Стол опрокинут, массивное кресло тоже, а пол вокруг усыпан каменными обломками, словно тут расколотили горгулью. Обломки эти густо покрыты инеем, который почему-то до сих пор не растаял; они слишком мелкие, чтобы судить об исходной форме, однако догадка у меня есть…
Сыщик тоже заходит в комнату:
— Откуда эти камни, магистр?
— Это всё, что осталось от хозяйки квартиры.
Он смотрит на меня недоверчиво:
— Почему вы так думаете?
— Вчера, когда колдун попытался атаковать меня, у меня было ощущение, что я леденею и каменею. В моём случае этот процесс был прерван на полпути, но здесь его довели до конца. Так я, по крайней мере, предполагаю.