День рождения моей ученицы — это не какая-нибудь военная тайна, и несложно было предположить, что проверку я устрою безотлагательно, сразу после каникул. Мои оппоненты, вероятно, догадывались, что дар у девочки окажется нестандартным, и хотели узнать подробности. Подобраться непосредственно к ней сейчас невозможно — её не выпускают из замка, а значит, единственным источником информации можно считать меня. Поэтому ко мне подводят студента, которого заблаговременно обработали…
Если следовать этой логике, сегодня они пытались не лишить меня жизни, а заглянуть в мою память — не зря ведь у меня было ощущение, что голова стала прозрачной, будто аквариум.
Впрочем, после "заглядывания", возможно, всё равно бы убили, чтобы я не поднял тревогу. Или, что ещё хуже, запрограммировали бы на какую-либо активность, как этого беднягу-студента.
В любом случае, довести дело до конца они не смогли — помешала карта; я физически ощутил досаду и злость противника, когда прервался контакт. А это значит, что ледяной колдун, несмотря на все свои удивительные возможности, всего-навсего человек, с которым можно бороться. Чем я и займусь в ближайшее время, даже рискуя остаться без головы…
Последняя мысль порождает у меня набор странных переживаний, в которых я с ходу не могу разобраться. Удивлённо всматриваюсь в себя, поворачиваю перед мысленным взором этот эмоциональный комок, шелушу его, словно луковицу, чтобы добраться до сердцевины, до незамутнённой сути — и когда это наконец удаётся, только вздыхаю.
Что ж, я должен откровенно признаться — меня радует столкновение с могущественным врагом. Радует, поскольку теперь возникает шанс, что в последних строках моей жизни появится яркий росчерк.
Три года назад, уходя со службы при канцелярии, я не испытывал сожаления — знал, что если останусь, то меня ждёт лишь утомительная (хоть и высокооплачиваемая) рутина, как и в предыдущие годы. Был вроде бы вполне удовлетворён итогами своей долгой, солидно забронзовевшей карьеры. Однако, как теперь выясняется, в глубине души всё равно рассчитывал на некий финальный славный аккорд, который останется в общей памяти, ждал его подсознательно. Уроки с Елизаветой лишь разбавляли бесполезную маету, но не были полноценным лекарством; ничто из того, чему я посвящал своё время в старости, не занимало меня всерьёз.
Это, на самом деле, довольно-таки поганенькое открытие — осознать, какую роль в твоей жизни играет неудовлетворённое честолюбие.
Ладно, посмотрим, как мне удастся со всем этим разобраться.
Я с трудом поднимаюсь на ноги, плетусь через коридор и стучусь к Полине — сегодня она, ради исключения, пребывает вечером дома, а не в гостях у кого-то из родственников или знакомых. Интерьер её будуара выдержан в тёмно-красных тонах — сама она называет их амарантовыми. Подушки всех мыслимых размеров — в каждом углу; они тут, по-моему, размножаются почкованием. Наволочки и покрывала с тончайшей вышивкой тоже подчинены единой цветовой гамме, словно мундиры в войске.
Супруга сидит (какая неожиданность!) перед зеркалом, изучая себя при свете ярчайшей лампы; оборачивается, когда я переступаю порог, и поднимает бровь:
— Александр? Ты не ошибся дверью? Впрочем, хорошо, что зашёл — я как раз хотела узнать, как дела с Виктуаром…
— С кем?
— Ну, с Виктуаром же! С милым мальчиком, который только что приходил!
— А, ясно. Я как-то не удосужился спросить, как его зовут, но с ним всё в порядке. Скажи мне вот что — мы ведь завтра приглашены на приём, который планирует его мать, твоя обожаемая подруга?
— Естественно. Ещё бы она посмела не пригласить — после того как столько нервов мне вытрепала! Но тебе я ничего не сказала, ты же сто лет не выбирался из дома, сидишь как сыч…
— Ты правильно поступила, я к тебе не в претензии. Просто довожу до твоего сведения — завтра мы идём вместе.
— Ты меня пугаешь, Александр, — она, кажется, не шутит. — Что стряслось? С чего вдруг такой сюрприз?
— А почему бы и нет? Мальчик… э-э-э… Виктуар очень просил прийти, а я, как ты знаешь, человек чрезвычайно отзывчивый…
Она смотрит на меня округлившимися глазами, потом встаёт, подходит ко мне вплотную и напряжённо произносит:
— Признайся, какую пакость ты замышляешь? Хочешь мне отомстить за то, что я тебя сегодня побеспокоила? Ну как можно быть настолько злопамятным, я просто не понимаю!
Полина всхлипывает, причём непритворно; она настолько уверена в моём неистощимом коварстве, что мне даже немного лестно. Чтобы не обманывать её в лучших ожиданиях, делаю покерное лицо и загадочно удаляюсь; мне надо основательно отдохнуть — завтра предстоит много дел.
Под утро мне снится ледяной город, прозрачные дома и деревья; я иду между ними, оскальзываясь на каждом шагу и глотая обжигающий холод, пока не вспоминаю про карту, спрятанную в кармане. Как только я её достаю, волна тепла расходится во все стороны; лёд начинает таять, звенит капель, и этот звон-перестук становится громче с каждой минутой…