Натягиваю вожжи, выбираюсь кое-как из двуколки, оглядываюсь — кареты пока не видно, но это наверняка лишь отсрочка.
Пошатываясь, бреду к балюстраде; промокшая до нитки одежда отвратительно липнет к телу. Пелена дождя колышется над рекой, за ней почти не просматриваются огни противоположного берега, и вообще мне начинает казаться, что в мире ничего не осталось кроме воды, которая самозабвенно и жадно, не пропуская ни единого закутка, заполняет собой пространство…
Пальцы слушаются с трудом, но я выцарапываю из кармана стынь-каплю.
Ну же, речные девы.
Выйдите, покажитесь, откликнитесь на зов человека…
Секунды уходят. Река молчит.
Мне хочется завыть от отчаяния.
Что с вами не так, русалки?
Неужели вам нравится издеваться над стариком? Так и будете, хихикая, прятаться, пока я тут не свалюсь в горячке? Я, по-моему, и так уже унижен достаточно — вся система моих научных воззрений рушится как карточный домик; если бы несколько дней назад кто-нибудь заявил, что мне придётся удирать на двуколке от фольклорного персонажа, то я бы долго и со вкусом смеялся…
— Что вы тут забыли, магистр? Приехали утопиться?
Я оборачиваюсь — колдун стоит за спиной, шагах в десяти. Его распахнутый плащ, пропитавшись дождём, обвис как на пугале; белая секира опущена, кровь с неё уже смыло. Кареты поблизости нет, но вместо неё я вижу пегого жеребца — кажется, одного из тех, на которых скакали конные полицейские.
— Не подходите, — говорю я, — иначе вам будет хуже.
— Серьёзно? И что вы сделаете?
— Позову русалок…
Даже мне самому слышны сомнения в моём голосе, колдун же пренебрежительно усмехается:
— Русалки — тупая речная слизь. С чего вы взяли, что они вас услышат?
Я поднимаю руку, в которой зажат подарок Елизаветы. Человек-осколок, вглядевшись, хмурится:
— Откуда это у вас?
— Неважно. Достал по случаю.
— Магистр, прекращайте маяться дурью. Один кусок вашей памяти, заинтересовавший меня, я уже прочёл. Могу прочесть и другой — касательно этой штуки. Неохота тратить на это силы, но раз вы такой упрямый…
Он делает шаг вперёд, и меня наполняет ужас. Неужели сейчас повторится та ледяная жуть, которую я пережил в саду? Смёрзнутся мысли, окаменеет тело? Лучше уж сразу сдохнуть…
Страх этот столь силён, что обретает материальность, — дождевая пелена, как мне чудится, вздрагивает вместе со мной, а стынь-капля вдруг начинает слабо фосфоресцировать. Поразившись этому факту, я даже не сразу обращаю внимание, что человек-осколок смотрит куда-то мимо меня.
Оборачиваюсь.
По пологу ливня, висящему над рекой, проходит длинная судорога — она порождает три смерча-веретена, которые смещаются к набережной, проплывают над балюстрадой и, крутанувшись в последний раз, оборачиваются женскими силуэтами.
Силуэты эти прозрачны, если не сказать — призрачны; их омывают струи дождя, подпитанные жёлтым фонарным светом. Но, странным образом, каждая из фигур имеет индивидуальность — и, что не менее удивительно, они способны к звуковой речи.
— Отойди от него, Каменноголовый.
Фраза адресована, очевидно, моему неприятелю. Он смотрит на них с нескрываемым отвращением, потом произносит:
— Пришли втроём? Думаете, этого хватит?
— Думаем, да. Сейчас для тебя — не лучшее время. Много воды.
— Посмотрим.
Человеческое лицо колдуна снова становится мраморно-острой маской. Он взмахивает секирой — и те дождевые капли, что соприкоснулись с лезвием, замерзают в доли секунды, осыпаясь льдистой крупой.
Двигаясь с немыслимой скоростью, он бросается на русалку, стоящую чуть впереди других. Та вскидывает руки и выдирает прямо из ливня две серебряные нити-струи, которые, вмиг сплетаясь и разветвляясь, превращаются в сеть на пути врага.
Сплетение это, попав под удар секиры, леденеет и крошится. Русалка плетёт замену; её товарки, взяв колдуна в кольцо, тоже вооружаются струями. Он вертится как юла, замораживая и разрубая тенёта, но дождь восстанавливает их снова и снова.
Кольцо сжимается.
Человек-осколок теряет мощь, движется уже не так резко, однако, на его счастье, и ливень заметно ослабевает. В какой-то момент русалки делают паузу. Колдун, раскрошив последний фрагмент сети, устало опускает секиру, обводит взглядом противниц, потом поворачивается ко мне; я не могу разобраться в его эмоциях, чувствую лишь давящую тяжесть, которая, впрочем, уже не идёт в сравнение с прежней ледяной неподвижностью.
Но у него, как выясняется, есть ещё трюк в запасе.
Отвернувшись от меня и опёршись на секиру, колдун опускается на одно колено, прикладывает ладонь к мостовой…
И пропадает из поля зрения.
Мне хочется протереть глаза.
Исчезновение не сопровождалось эффектами — не было ни вихрей, ни вспышек, ни громыхания. Просто противника вдруг не стало.
Почему-то именно этот факт меня добивает.
Я сползаю на тротуар, прислонившись спиной к ограде.
Русалки смотрят на меня и молчат. Я разлепляю губы:
— Куда он делся?
— Здесь под ногами — камень. Это его стихия.
— То есть мы… Вы его не остановили?
— Он истощён. Вернётся не сразу.
— Когда?
— Зимой. После того как вода застынет.
— Надо рассказать всем… Предупредить…
— Предупреждай. Они уже едут.