Дни стали длиннее, на пастбищах появилась молодая трава, коровы стали давать больше жирного и вкусного молока, и в своем загоне прогуливался молодой бычок, переживший зиму. Куры Зейдии рылись во дворе, выискивая червяков, и стали нести больше яиц, высидев заодно и нескольких цыплят. Правда, большинство унес ястреб, прежде чем Анри и Тьерри соорудили для них нечто вроде курятника, но четверо все-таки уцелели.
Спустя две недели Кейтлин почувствовала себя лучше и засобиралась домой. И вот теплым солнечным днем они с Гидеоном покинули «Лесную чащу». Гидеон нес дочурку на спине, в плетеной колыбельке, радуясь тому, что никто из индейцев не видит, что ребенка несет именно он. Кейтлин, как он полагал, все еще не оправилась после родов и по-прежнему выглядела бледной.
Анри сообщил Тьерри, что придумал, как им поскорее вернуться на родину. Он расчистит землю в долине и начнет продавать ее по частям. Тьерри возразил, что расчистка остальной территории – трудоемкое и сложное дело, а денег у большинства поселенцев мало. Анри в ответ пожал плечами и заявил, что у некоторых они все-таки есть. Он не стал говорить ни Тьерри, ни Софии о том, что собирается увезти их сына с собой и что их возвращение придется отложить до тех пор, пока ребенка не удастся отнять от груди. Он надеялся, что София поймет, что исключительно ради блага малыша он будет воспитываться во Франции, но время сказать ей об этом еще не настало. На его взгляд, София сейчас пребывала в крайне неуравновешенном расположении духа.
Так оно и было в действительности. София разрывалась между растущей тревогой относительно того, что ждало ее впереди, и завистью к Кейтлин, у которой все ужасы остались позади. Через три недели после рождения Рианнон Софии уже начало казаться, что ее беременность будет тянуться вечно. Она настолько раздалась в талии, что долгое время находиться на ногах ей было тяжело, а потому София предпочитала заниматься штопкой сидя. Но и сидеть ей тоже было нелегко. Поднимая свое располневшее тело со стула по вечерам и с кровати по утрам, она говорила себе, что уж сегодня-то ребенок родится непременно. Она стала чрезвычайно раздражительной и могла запросто сорвать зло на Малинде, которая, казалось, без конца путалась у нее под ногами. Однажды София вообще отправила девочку на целый день к Кейтлин, заявив, что она должна помочь ей управиться с Рианнон. Малинде очень нравилось помогать Кейтлин и качать малышку в колыбели, и потому она удрала раньше, чем София успела закончить свои наставления о необходимости быть осторожной.
София решила, что настало время сеять семена табака, которые она позаимствовала у Томаса. Никто из белых не знал, как нужно выращивать табак, но София не сомневалась, что это отлично известно Сету, Нотту и Мешаку, и потому оказалась совершенно не готова к тому, что они откажутся. К ее изумлению, которое сменилось гневом, они заявили, что ничто не заставит их вновь сеять табак подобно рабам. Все свои надежды София возлагала исключительно на табак, она плакала и ругалась, но мужчины упорно стояли на своем:
– Нет, мисс Софи. Мы не станем этого делать.
Анри попытался воззвать к голосу ее разума, но ему понадобилось много времени и сил, чтобы убедить ее в том, что для выращивания табака требуется множество рабочих рук. Таковых у них не было, так что если она не хочет обзаводиться рабами, то и рабочих у нее будет немного, а табака – еще меньше, да и в любом случае сейчас им нужнее не табак, а провиант для следующего года. Припертая к стене его неоспоримыми доводами, лишившаяся всякой надежды, пребывающая на последних днях беременности, не находящая себе места от тревоги и беспокойства, нервничающая и взбешенная, София разрыдалась и стала кричать, что ненавидит Анри и что негры должны вернуть ей подаренную им землю. Анри взял ее за плечи и очень спокойно заявил, что никто ей землю не вернет, что она теперь принадлежит им по праву и что все они нуждаются друг в друге, если хотят выжить; здесь Вирджиния, а не Англия, и она не благородная владетельница поместья. Когда родится ребенок, она непременно почувствует себя лучше.
У Софии не осталось воли к сопротивлению, и она отказалась от мысли выращивать табак, устало подумав, что теперь ей уже все равно. Она ждала наступления каждого нового дня, но если он что-то и приносил ей, то только раздражение, а затем куда-то подевалось и оно. Она попыталась подготовиться на случай смерти, вероятность которой – особенно после того, что случилось с Кейтлин, – представлялась ей вполне возможной. К тому же она то и дело вспоминала мать и Лавинию. Быть может, молитва укрепит ее. Пытаясь заглянуть в то время, когда роды останутся позади, она отыскала в своем молитвеннике раздел службы по воцерковлению[21] женщин после родов.
– Господи всемогущий, прими смиренную благодарность нашу за то, что разрешил ты эту женщину, рабу твою, от бремени великой боли и опасности деторождения.
