– Ты хорошая девочка, и за это я дам тебе свою шаль. – Малинда расплылась в восторженной улыбке. Ей очень нравилась индийская шаль Софии из тонкой шерсти, яркой расцветки и сложной вязки. Она замерла на месте, чрезвычайно довольная, пока София, набросив ей на плечи шаль, стала укутывать ее голову и завязывать концы под подбородком. – Вот и славно, дорогая. А теперь – бегом марш! – И Малинда вприпрыжку умчалась прочь. Софии на память пришла сказка о маленькой девочке в красной шапочке и сером волке, но сейчас приходилось рисковать.
От боли у Кейтлин все чаще перехватывало дыхание, она откладывала в сторону шитье и ойкала с каждым разом все громче и громче. К наступлению ночи она уже перестала делать вид, будто шьет.
– Боль стала немножко сильнее, – хватая воздух широко открытым ртом, призналась она. – Почитай мне псалмы, София. Мне легче, когда я слушаю тебя. Как ты думаешь, Саския, это надолго затянется?
Когда стемнело окончательно, Кейтлин уже обеими руками комкала стеганое одеяло.
– «В болезни будешь рождать…» – дрожащим голосом процитировала по памяти Кейтлин, закусила губу и затаила дыхание, ожидая, пока не минует очередной приступ боли. – Это было… не так уж плохо. – Она попыталась улыбнуться, но по глазам ее было видно, как ей тяжело. София взяла подругу за руку и принялась утешать, говоря, что ребеночек уже вот-вот появится на свет.
Наступила полночь, и Кейтлин перестала уверять, что все не так уж и плохо. А ребенок все никак не спешил появляться на свет. Всю ночь Саския и София по очереди вытирали ей лицо влажной тряпицей и держали ее за руку. Наконец разгорелось утро, затем медленно прошел день, сменившийся долгой ужасной ночью, не принесшей облегчения. Кейтлин, которая стонала и продолжала бороться, становилось все хуже и хуже. Ко второму утру под глазами у нее залегли темные круги, а на смертельно бледном лице отчетливо выделялись одни лишь веснушки. София старалась не думать о данном ею обещании присмотреть за ребенком, если Кейтлин умрет при родах.
А Кейтлин терпела адские муки, скрипя зубами и плача от боли и усталости. Софии же казалось, что роды тянутся уже целую вечность. Они с Саскией склонились над кроватью. В перерывах между схватками Саския ощупывала вздувшийся живот Кейтлин и кивала, пытаясь приободрить ее:
– Скоро все закончится. – Она повторяла эти слова чуть ли не весь день, но «все» никак не заканчивалось, а становилось лишь хуже.
Кейтлин плакала, а когда начинались очередные схватки, принималась пронзительно кричать. Огромная и неуклюжая, поскольку и сама вот-вот должна была родить, София склонилась над подругой, чтобы бережно утереть ей пот с лица влажной тряпицей.
В широко раскрытых и устремленных в никуда глазах Кейтлин застыла мольба.
– Я не могу, я больше не могу, Господи! Боже милосердный, избавь меня от мук! Я сейчас умру! – выдохнула Кейтлин, по щекам которой струились слезы. – Где Гидеон? Пожалуйста, приведи Гидеона, Софи!
– Кулли сбегает за ним, но да, ты можешь сделать это, родная, прошу тебя, ты должна. Саския говорит, что нужно потерпеть еще немножечко, – прошептала София, гладя Кейтлин по голове и расправляя влажные сбившиеся волосы. На самом же деле ей хотелось убежать куда глаза глядят из хижины, которая вот уже два дня как превратилась в пыточную камеру… Она упрекнула себя за подобные мысли, особенно если учесть, что ей вот-вот предстоит пройти через то же самое.
Зейдия суетливо расхаживала за занавеской, бормоча, что видела, как «они» не сводят глаз с Кейтлин, но она не позволит «им» пройти мимо нее.
– Прекрати! – прошипела ей София. – Кулли еще не привел мужчин? – Спина у нее разламывалась от боли, она неимоверно устала, а к ужасу от осознания того, что Кейтлин может умереть, примешивался страх, что Гидеон не успеет сказать ей последнее «прости». Она знала, что должна молиться о Кейтлин и ребенке, но разум отказывался повиноваться ей, и она лишь тупо повторяла: – Прошу тебя, Господи, прошу тебя, приведи Гидеона вовремя.
Зейдия убралась прочь, пробормотав что-то насчет того, что принесет куриных перьев. Нынешней весной дожди лили почти без перерыва, вот и сейчас прогремел гром, блеснула молния и по крыше забарабанил дождь. «По крайней мере, крыша больше не протекает», – подумала София, что в данных обстоятельствах было хотя бы слабым, но утешением.
Саския, сходившая с ума всякий раз, стоило Кулли отлучиться куда-нибудь, не находила себе места, беспокоясь о том, что сын отправился неведомо куда в такую грозу, да еще и в одиночку. Он взял старую рабочую лошадь, но долина была большой протяженности, так что мужчины могли оказаться где угодно и Кулли будет нелегко отыскать их.
