Вернувшись в дом кузена, я сообщила дворецкому, что отправляюсь в Вильямсбург в Вирджинии в компании нескольких друзей и что мы поедем по суше. Я отдала ему все испанские песо, оставшиеся после продажи кольца, и сказала, что еще до отплытия из Италии меня разлучили с моим супругом, Стефано Альбанизи. Я рассчитывала, что именно в доме кузена он и станет меня искать. Он должен был прибыть за мной в Америку. Это было все, что я смогла придумать. – Розалия вздохнула. – Тогда я не представляла, насколько обширны эти дикие просторы.
– Как я вас понимаю, – согласилась София, вспоминая собственное путешествие.
– Я продала еще одно кольцо и настояла на том, чтобы Тамаш взял деньги, ведь мы со Стефанией не желали становиться обузой для пожилой четы.
Тамаш был музыкантом и мог заставить сердце петь от радости или плакать от горя. Изящная и грациозная Мария надевала свои яркие разноцветные юбки и многочисленные браслеты и выступала вперед, стуча кастаньетами, сделанными из каштанового дерева, чтобы исполнить танец. Поначалу она двигалась медленно, словно змея, раскрывающая свои кольца, пока не начинала притопывать ногами и стучать кастаньетами все чаще и чаще, и тогда мир вокруг сосредоточивался на этой женщине-вихре, полной силы и чувств. Думать о чем-либо ином, пока Мария танцевала, было невозможно. Тамаш часто откладывал скрипку в сторону и начинал хлопать в ладоши в такт ее притопам. Наблюдать за ними было необычайно интересно и волнительно, а после выступления и сама Мария, и ее аудитория чувствовали себя опустошенными.
Оба получали удовольствие от своей музыки, танцев и денег, которые зарабатывали, но я обнаружила, что денег – испанских песо – у Тамаша намного больше, чем может быть у человека, путешествующего в столь жалких условиях под палубой, как случилось с нами во время плавания на корабле из Неаполя.
Тамаш купил небольшой экипаж, который мы все вместе расписали яркими красками, выкрасив колеса в красный цвет, и приобрел нескольких лошадей и пару мулов. Он довольно потирал руки и хвастался, что провернул удачную сделку с ирландцем, который и продал их ему. Мария рассмеялась и заявила, что никто не разбирается в лошадях лучше Тамаша.
Итак, мы двинулись в путь. Я наблюдала, как танцует Мария, и думала о том, что и сама хотела бы танцевать так же. В конце концов Мария заявила, что становится старой для подобных экзерсисов, что дыхание у нее сбивается очень быстро и что она с радостью возьмется обучить меня, если я того хочу. Все оказалось куда труднее, нежели я ожидала, и мои первые успехи были весьма скромными. Своим чувственным танцем Мария могла заворожить двадцать или даже тридцать человек, восторженно наблюдавших за нею, а обо мне она говорила, что я танцую, как женщина, которая озабочена тем, что надо накормить ребенка.
«Страсть, – вновь и вновь повторяла Мария, – должна идти от сердца, от души, от любви, от ненависти и даже ужаса. Она должна быть не слабой и хнычущей, а раскаленной добела и яростной». Мария научила меня двигаться в такт стуку кастаньет, держать голову высоко поднятой, решительно и целенаправленно перебирать ногами и ставить их так, словно забиваешь ими гвозди. «Танцуй так, как будто вгоняешь в землю дьявола и всех его присных», – приговаривала она. Мало-помалу у меня начало получаться и я стала смелее. Я практиковалась без конца, а Мария хлопала в ладоши, задавая ритм. Стефания же наблюдала за мной из своей самодельной колыбельки, стоящей под деревом или на облучке экипажа.
Моргадесы были рады вновь очутиться на твердой земле, но вот погода оказалась неблагоприятной. На берегах Миссисипи царила влажная духота, нас донимали москиты, гнус и мошка, и потому продвигались мы медленно. Кроме того, мы останавливались во всех поселениях, тавернах и маленьких городках, которые встречались на нашем пути. Тамаш продавал одних лошадей и покупал других, на что у него уходили целые дни, а иногда и недели. Мария же старалась извлечь максимальную выгоду из наших остановок, занимаясь стиркой, чисткой посуды и проветриванием белья, на котором мы спали в экипаже. Свой первый день рождения Стефания встретила в дороге.
Я заметила, что Марии частенько нездоровится. По ночам она долго кашляла и с нею случалась лихорадка. Она старела, жаловалась на усталость, танцевала все реже и реже, а когда это все-таки случалось, то было видно, что ее танец растерял былую страсть, словно бушевавшее в ней пламя жизни угасало. Тамаш ворчал, что в лагере она переболела чахоткой, но выздоровела после того, как они ушли оттуда, – им помогла его девятидневная особая молитва. Он все время умолял меня посоветовать ему, что делать, но я не знала, чем им помочь.
