Магдалена метнула на него предостерегающий взгляд и покачала головой. Она подвела странную женщину к своему стулу у очага, приглашающим жестом взбила подушечку и усадила ее. Женщина испуганно огляделась по сторонам, а потом со вздохом откинулась на спинку. Растерянно моргая, она уставилась на Анри, но ничего не сказала. Магдалена же поспешила к очагу, ловко перевернула бекон и отставила сковородку в сторону, чтобы ветчина не пригорела. Женщина медленно подняла руки, то ли не веря тому, что это происходит именно с нею, то ли желая согреться. Ладони у нее оказались крупными и загрубевшими. Она была высокой и изможденной, и на вид ей можно было дать от двадцати до сорока лет.
Индейские лепешки испеклись. Магдалена разложила их по трем тарелкам, сдобрила маслом и ложечкой меда из глиняного горшочка, добавила бекон и протянула самую большую тарелку женщине, которая набросилась на еду, словно оголодавший волк. Магдалена стала есть вместе с нею, за компанию, поглядывая на нее краем глаза. Запихивая пальцами в рот последние крошки, женщина невнятно пробормотала:
–
– Меня зовут Магдалена, – сказала девушка, показывая на себя, и принялась собирать грязные тарелки. – Магдалена де Марешаль. – Она показала на отца и добавила: – Анри де Марешаль. – Затем посмотрела на женщину.
– Магдалена, – хриплым голосом повторила та. – Магдалена. – Она ткнула себя пальцем в грудь и произнесла: – Розенауэр. Анна.
– Мой муж, Роберт, – доктор, но сейчас он отправился осмотреть больного старика, который живет на том берегу.
– Доктор?
Магдалена кивнула и залила кипятком чай из сассафраса. Анна Розенауэр крепко обхватила чашку обеими руками, и, хотя у огня было жарко, ее начала бить дрожь, словно она никак не могла согреться, а зубы ее застучали по кромке чашки. Сначала одна слезинка, а за нею и другая скользнули у нее по щекам и упали на грудь и колени.
Магдалена вынула из кармана носовой платок и протянула его женщине.
– Не знаю, откуда вы пришли, но вы можете остаться у нас.
– Sie konnen blei[32], – проворчал Анри.
Анна явно удивилась, услышав, что он заговорил по-немецки, но не меньше нее была поражена и Магдалена. Она никогда не знала, когда Анри заговорит и заговорит ли вообще. Он мог целыми днями хранить молчание, уйдя в себя. Магдалена попросила отца узнать у Анны, не из Моравии ли она родом. По ту сторону гор, в Восточной Каролине, жили выходцы из Моравии. Она даже показала туда рукой. Но Анна поняла, о чем она спрашивает. Смахнув рукой слезы со щек, она покачала головой.
–
Анри поднял голову от тарелки с кукурузными лепешками.
– Гессен-Кассель? Должно быть, она была замужем за одним из тех гессенцев, которых британцы наняли, чтобы они воевали на их стороне. Их жены и семьи следуют за армией повсюду. Они ухаживают за своими мужьями и даже, говорят, получают половину их денежного довольствия.
– Hesse-Cassel! – несколько раз подряд повторила Анна, кивая и тыча себя пальцем в грудь. –
– Она была замужем. У нее есть дети. Точнее, были. Скорее всего, они умерли. Разве это жизнь для женщин и детей, если они вынуждены следовать за своими мужьями и их чертовой армией? – сказал Анри и с трудом выпрямился, чтобы отвести лошадей к Тоби, кузнецу, на перековку. Теперь, когда осенний холод пробирал до костей, его ревматизм обострился.
Тоби, узнав о том, что Магдалена обнаружила в своем саду женщину из Гессена, да еще жену наемника, сплюнул и прорычал, что отправил на тот свет множество гессенских собак. Их красные мундиры служили прекрасной мишенью. Не исключено, что среди убитых им солдат был и ее муж, и теперь она пришла отомстить. Тоби хрипло рассмеялся собственной шутке. Он ненавидел гессенских наемников еще сильнее, чем британцев или американских лоялистов. Гессенцы были даже не людьми, а бешеными дикими собаками; они добивали раненых, когда те молили о пощаде или глотке воды, мародерствовали, грабили, жгли и насиловали в обеих Каролинах, испытывая еще меньше угрызений совести, чем британцы.
