Передать вам записку времени уже не было. Когда мы уезжали из Вильямсбурга, я то и дело оглядывалась назад: мне казалось, будто я упустила последний шанс на спасение. По мере продвижения это чувство лишь усугубилось. К моему облегчению, Томас ехал верхом и я осталась одна в неудобном экипаже. Женщины-негритянки следовали за нами в открытой повозке, причем некоторые из них явно были беременны. Мы провели в пути целую неделю. Плохие дороги, таверны, полные блох, и немногочисленные жалкие фермы. Тем не менее местность показалась мне достаточно красивой, и в конце пути я ожидала увидеть приятный гостеприимный дом с побеленными надворными постройками и аккуратными полями, похожими на те плантации, которые я посетила в окрестностях Вильямсбурга. Но мы свернули на заросшую подъездную дорожку и уперлись в запущенное здание, построенное частью из кирпича, частью из дерева. Позади него виднелись полуразвалившиеся сараи, за которыми тянулись поля, а вдалеке стеной стоял лес. Повсюду царила атмосфера запустения и уныния.
Моя спальня оказалась обставлена разнокалиберной мебелью, которая некогда была красивой, но постельное белье и портьеры выглядели истрепанными до дыр и грязными, подсвечники позеленели, а умывальник и кувшин треснули. Мыши бегали едва ли не у меня под ногами. Пыль забивала ноздри, и мне все время хотелось чихнуть. В качестве приглашенной гостьи я ожидала совсем не такого приема, но напомнила себе, что мадам де Болден очень больна.
Я сказала Томасу, что хочу быть полезной и готова помочь ему ухаживать за супругой, но он грубо отказался, заявив, что это его прямая обязанность как мужа. Он позволил мне ненадолго зайти в комнату Анны, и я разглядела лишь бледное лицо на подушке. Томас сказал, что она почти все время спит. Несмотря на то что о характере Томаса у меня сложилось неблагоприятное впечатление, я была тронута, заметив, как он заботится о своей бедной страдалице-жене и как настаивает на том, чтобы лично давать ей лекарство утром и вечером.
– В самом деле? – задумчиво протянул Анри, вспомнив сплетни, услышанные им в столовой губернаторского дворца о супруге Томаса де Болдена, и насторожился.
– Я стала тяготиться своим визитом и уже подумывала о том, как бы прервать его и отправиться в свой новый дом. В жилище же Томаса атмосфера стала гнетущей из-за грязи, молчания и болезни. Его домашние рабы ходили мрачными и угрюмыми, старательно уклоняясь от любой работы, если только не пригрозить им избиением. Я уговорила Венеру постирать занавески и постельное белье в обмен на теплую шаль и нижнюю юбку. У бедной девушки имелось лишь одно грубое платье, и она была рада заполучить что-либо из теплых вещей. Как правило, рабы Томаса натягивали на себя любое старье, лишь бы уберечься от холода.
Так проходили дни, и вскоре я поняла, что смогу уехать отсюда лишь с началом очередной сессии открытых судебных и парламентских слушаний. К тому времени я уже знала, что «Лесная чаща» лежит к юго-западу, а Томас поедет на северо-восток, к Вильямсбургу. Состояние Анны не претерпело никаких изменений, Томас не позволял мне нарушать ее отдых, а сам он неизменно отсутствовал с завтрака до ужина, что стало для меня настоящим благословением. Я сидела у камина в своей комнате и читала или шила, ожидая окончания зимы, чтобы уехать. Стряпчие вручили мне купчую на мою собственность и карту, на которой было обозначено ее местоположение, полагая, что я передам их Томасу на сохранение, но я, разумеется, не совершила подобной глупости. Поначалу я надеялась, что у Томаса окажутся соседи и кто-нибудь из них поможет мне, но мы находимся в такой глуши, что никаких соседей здесь нет и в помине. Даже местную милицию приходится собирать издалека, и, что вообще крайне необычно для Вирджинии, у нас не было других визитеров, кроме двух мужчин, прибывших с Томасом.
После Рождества наступила оттепель, и Томас заявил, что ему надо отлучиться по делам и что он будет отсутствовать две недели. Я вновь предложила ему взять на себя заботу об Анне. Он согласился, но при условии, что я стану давать ей лекарство. Все упиралось именно в ее лекарство. Он несколько раз повторил мне, сколько именно столовых ложек его следует разбавлять водой утром и вечером, когда ей подавали чай. Я пообещала ему в точности выполнять его указания. Есть же она – в тех случаях, когда вообще соглашалась принять пищу, – должна была только особую жидкую кашу, которую варила для нее кухарка.
– Софи, это лекарство… вы давали ей его? – резким голосом осведомился Анри.
– Я пыталась, но она отказалась принимать его. На следующее утро после отъезда Томаса я поднялась с подносом для чая в комнату Анны и отпустила рабыню, разжигавшую камин, сказав, что сама позабочусь о хозяйке.
