— Ты говоришь: «Джой, не воровать. Нехорошо, Джой, воровать». Правильно, правильно! — Он строго погрозил Джою пальцем. — Джой, — сказал он сурово, и Джой поспешно опустил голову. — Не воруй! Воруешь — пойдешь в тюрьму. — И он спросил по-литовски: — Понял? — Джой молча кивнул. — Теперь, — продолжал отец почтительно, — теперь вы скажите мне, господин добрый учитель, скажите мне вот что: когда ворует Компания, что это тогда? Кто сажает Компанию за решетку? Когда Компания крадет дома у людей, что это тогда? Ты, — закричал он, показывая рукой на дверь, — ты иди мистеру Райту, иди управляющему кон торой, твоим катехизисом. Ты открой книгу, покажи ему, ты говори: «Мистер Райт, босс, я показать вам что-то», — как ты говоришь Джою и показываешь в книгу. «Вот, — говоришь ты, — та седьмая заповедь, вы видите? Что она есть? — спрашиваешь Большого Босса. — Что говорит?
— Это совсем другое, — ответил Бенедикт, не глядя на отца.
— Вы говорите мне, господин добрый учитель? — спросил отец с ироническим почтением.
Бенедикт повернулся к Джою.
— Как надо ответить? — спросил он.
Джой от неожиданности раскрыл рот и уставился на отца.
— Ах, Джой, — воскликнул отец, воздев руки. Затем опустил их и сказал снисходительно: — Отдохни-ка покамест.
Джой послушно закрыл рот. Рудольф, ухватив кошку за хвост, ползком пробирался под печку. Отец поймал малыша за плечо и разлучил его с кошкой.
— Иди, иди, — сказал он, похлопав его по попке. Он подхватил с пола кошку и чопорно обратился к ней по-английски: — Госпожа кошка, может быть, вы мне скажете, нет? — Он легонько щелкнул кошку по уху и спустил ее на пол. — Погуляй, — приказал он ей. Через комнату, направляясь в огород, прошла мать.
Отец резко повернулся к мальчику.
— Ну, что скажешь?
— Папа, — тихо ответил Бенедикт, — не говори так со мной! Ты заставил Винса убежать из дому, не заставляй и меня сделать то же самое!
На минуту отец помертвел, глаза его, не отрываясь, смотрели на сына. Затем по лицу прошла судорога.
— Что ты говоришь? — спросил он тихим, раскатистым голосом. — Ты говоришь: я заставлять Винса, Винса убежать из дому! Ты так говоришь! — Он наклонился вперед. — Нет, я не говорить Винсу! — Он оглушительно стукнул кулаком по столу. — Я говорить Винсу — оставайся дома! Он сам думал убежать! Он давно это думал! Не вчера, не другой день — очень давно думал!
Он поднял палец и медленно им погрозил. Его голубовато-серые глаза сверлили Бенедикта.
— Он еще придет назад! Ты думаешь, он находит хлеб на дороге? Идет, подбирает? Просто так — подбирает? Нет, нет! Работай, работай, работай! Всегда работай за хлеб! — Он широко взмахнул рукой, как бы охватывая весь мир. — Везде работают за хлеб! Он узнает — хитрый американец! — придет домой, скажет: «Папа, дай мне поесть. Я голоден». Увидишь, так я говорю!
— Мне нужно идти, — сказал Бенедикт. — Мама, — обратился он к матери, вернувшейся в комнату с пучком зеленого лука, — мне пора в церковь.
— Бенедикт, — продолжал отец, — что говорит священник?
— Поешь что-нибудь перед уходом, — упрашивала мать.
Мальчик отрицательно покачал головой.
— Что он говорит? — повторил отец свой вопрос.
— О чем, папа? — терпеливо спросил Бенедикт.
— Что Компания скупает дом и выбрасывает всех?
С гордостью и легким презрением в голосе Бенедикт ответил:
— Отец Дар говорит, что никогда не продаст церковь. Значит, — он пожал плечами, — людям тоже незачем продавать свои дома.
— Ах, вот? — вскричал отец, повышая голос. — А что говорит молодой священник?
Бенедикт удивился.
— Что? — переспросил он и медленно ответил: — Я не спрашивал его, папа. — Он уверенно добавил: — Но он, конечно, думает так же, как отец Дар. Разве можно продать церковь?
Отец передернул плечами.
— Да? — вскричал он и, вскинув голову, постучал себе по лбу. — Как ты знаешь?
Он с понимающей улыбкой покачал головой и заговорил, будто что-то припоминая. Мать стояла, прислушиваясь к разговору; она вытерла руки о фартук, лицо ее потеплело от зазвучавших в его голосе ноток.
— Бенедиктас, — говорил отец на своем родном языке, — я хочу рассказать тебе одну историю, о тебе самом. Ты ее не можешь помнить. Давно это случилось. — Он поправил на носу очки и улыбнулся печальной и мудрой улыбкой. — Я помню этот день, тебе тогда исполнилось пять лет. Я шел после работы домой с завода, лил дождь. И вот я иду и вижу: какой-то малыш стоит под дождем и горько плачет. «О чем может так горько плакать малыш?» — думаю я и подхожу к нему ближе. И тут я увидел, что это ты.