Деревянная калитка громко заскрипела. Бенедикт с нежностью прислушался к этому звуку и пошел по выложенной кирпичом дорожке, через вскопанный огород, к дому священника. На губах его блуждала безотчетная улыбка, сердце билось ровнее, тишина вокруг была преисполнена миром.
В кухне горел свет, и оттуда доносились приглушенные голоса. Бенедикт открыл первую дверь и поднял было руку, чтобы постучать, но замер в лунном сиянии.
— Нет! — услышал он непривычно грозный голос отца Дара. — Это моя церковь, мой приход! Я прослужил здесь тридцать лет, я так же беден, как они. Я не согласен, я...
— Не кричите! — прозвучал холодный ответ отца Брамбо.
— Нет, буду кричать! Я переверну все вверх дном. Я сделаю все, что считаю нужным! — хрипло кричал отец Дар; слышно было, как тяжело он дышит. — Не смейте распоряжаться в моей церкви. Вы еще не родились, когда я построил ее и начал служить в ней. Эти люди — мои прихожане, и я буду им верен, пока не настанет мой смертный час! Не вам...
— Спектакля вроде вчерашнего больше не будет, — с горечью, но жестко сказал молодой священник. — Мне стыдно было показаться людям на глаза! Нет, вы этого больше не повторите, или мне придется доложить о вас епископу...
— Стыдно? — взорвался отец Дар. — Вам стыдно за меня? Стыдно за этих бедных людей? Они недостаточно хороши для вас? Ступайте доносите! Это же ваша обязанность — шпионить за мной! Скажите епископу, что видели, как я бегаю по улицам голышом...
— Довольно! — резко крикнул отец Брамбо, и старый священник внезапно умолк. Бенедикт понял, что отец Брамбо вышел из комнаты. За закрытой дверью слышалось учащенное дыхание старика. Рука Бенедикта неподвижно застыла в воздухе; он прислонился к стенке и закрыл глаза. В висках у него стучало так, будто в них билось сердце.
Немного погодя он, шатаясь и забыв прикрыть за собой калитку, вышел со двора и побрел по переулку.
Домой Бенедикт не пошел. Он долго блуждал по задворкам и пустырям, стараясь освободиться от тяжелого чувства, и не мог, — так глубоко он был подавлен происшедшим. В воздухе стоял запах коровьего навоза и уборных; из канав тянуло стоячей, гнилой водой. Мстительный ветер гнал по пустырям обрывки бумаги. Высоко в небе сияла луна. Одно лишь небо казалось неоскверненным, оно было так высоко, что земное дыхание не доставало до него. Безбрежное лунное сияние простиралось над домами, над окружавшими их холмами и звало в лучший мир — куда-то далеко за реки, леса и железнодорожные пути, туда, откуда явился отец Брамбо.
Бенедикт был не в состоянии вернуться домой. С глубоким сожалением подумал он о разбитой бутылке. Необходимо достать денег! На отца Бенедикт не надеялся. Он помнил день, когда Джой уже собрался в приходскую школу, а отец заявил, что начиная с Джоя все его дети впредь будут посещать только городскую школу. Так началась самая страшная битва из всех битв, какие Бенедикт вел с отцом. Он был готов скорее умереть, чем допустить, чтобы Джой погубил свою душу в «языческой» школе. Когда начались занятия, они с матерью потихоньку отвели Джоя в церковноприходскую школу и записали его туда. За обучение они платили деньгами, которые им с трудом удавалось сэкономить. У Бенедикта был выделен на Джоя особый фонд: он добывал деньги, продавая бутылки и разное старье. Случалось, он даже таскал мелочь из карманов Винса, своего старшего брата, когда тот приходил домой с картежным выигрышем. Потом отец, конечно, узнал обо всем, однако не запретил Джою ходить в приходскую школу, а только пожал плечами. Позднее он согласился платить немного за обучение. Но что делать теперь, когда отец стал безработным?
Отчаянная, греховная мысль пришла Бенедикту в голову: он представил себе, что идет в город — воровать! Мальчик поскорее отогнал это искушение.
Весь вечер его преследовал тошнотворный запах жженого мусора, и вдруг он понял, куда идет, хотя сначала направился в ту сторону без всякой цели. Бенедикт брел по белой известковой дороге, вздымая густую, едкую пыль. «Пусть, — думал он, — пусть пыль разъедает мне нутро». Страданием он хотел заглушить свои горькие мысли.
Никто еще, наверное, не заходил ночью так далеко! Сойдя с залитой лунным светом дороги, Бенедикт пошел сбоку, в тени. У него еще не было никакого определенного намерения, однако ему почему-то не хотелось, чтобы его заметил кривой Култер, — сторож свалки. Столб с прибитой поперек дощечкой преградил ему дорогу, как крест. На дощечке была надпись: «Прохода нет. 50 долларов штрафа».
