Под вечер мальчик вышел из дома и побрел по Тенистой улице, пересек Кукушкину аллею. Дым навис над долиной, как сизая тень; на улицах было тихо; со стороны Рва доносились крики мальчишек, игравших в бейсбол. Бенедикту захотелось присоединиться к ним, и он постоял, прислушиваясь к их веселым голосам. Воздух был тих и спокоен, но от мусорной печи, как всегда, доносилось отвратительное зловоние: там жгли бумагу, кости, тряпки, дохлых животных. Бенедикт повернул обратно и пошел по Кукушкиной аллее мимо стойл, куда сердитые мальчишки загоняли больших, громко мычащих коров, стегая их хворостинами по измазанным в навозе бокам. Над заборами свешивались цветущие кисти сирени, в небе уже засветился бледный месяц.
Бенедикт остановился у дома, который, как и соседние, стоял, чуть отступив от пыльной дороги, и был окружен сломанной изгородью. Калитка под деревянной аркой открывалась в палисадник, где вдоль изгороди и по сторонам дорожки росли темно-лиловые ирисы.
— Эй, Бенни! — раздался резкий, пронзительный голос.
Бенедикт обернулся. По переулку к нему шла длинноногая, худая девчонка с русыми косичками за спиной.
— Ты что здесь ходишь?
Бенедикт спрятал сверток за спину.
— Да ничего, — сказал он, — просто мне здесь ближе.
— А куда ближе?
— А никуда, — отрезал он.
— Несешь моему старику самогон? — догадалась она.
— Нет!
— А что за спиной прячешь?
— Не твое собачье дело! — огрызнулся Бенедикт.
— Смотри-ка, да ты ругаешься! — Она была явно довольна.
Он закрыл глаза, стиснул зубы.
— Во всяком случае, отец сказал, что больше не будет покупать самогон. Его уволили с завода.
Бенедикт посмотрел на нее.
— Что? — буркнул он.
— А потому тащи самогон обратно — или пей сам! — сказала она. — Вот придут полисмены и сцапают твоего старика за то, что он его делает. Я-то знаю.
— Дура! — сказал Бенедикт.
Девчонка вошла в палисадник и захлопнула калитку.
— А я знаю, — запела она, выпячивая губы. — А я знаю то, чего ты не знаешь.
Она была как дьявольское наваждение; он не мог заставить себя уйти. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нее. Она влезла на забор, веселая, злая, — все на свете было ей нипочем!
Наконец она произнесла свой приговор:
— Ты литвак, — сказала она. — А литваков не берут в священники.
— А я все-таки стану священником! Я уже учусь! — яростно крикнул Бенедикт.
— Вот посмотришь, — спокойно сказала она. — Сначала ты умрешь — от яда!
Он испуганно посмотрел на нее.
— Они подсыплют тебе яду в причастие!
Бенедикт поднял с земли камень и швырнул в ее голые, смуглые ноги. Девчонка удрала в дом, а он стремглав бросился прочь.
От Медового холма дорога шла только в город, но Бенедикт повернул в противоположную сторону и поплелся вдоль подножья холма, уныло глядя себе под ноги.
В сиянии месяца земля казалась серебряной. К северу, над Рвом, над лачугами, горела неугасимая заря, вечный восход солнца, брызгая длинными искрами огненного шлака, которые с шипеньем гасли, падая в мутную воду. Негры — мужчины и женщины с детьми на руках — выглядывали из окон своих лачуг, и глаза у них поблескивали желтым светом — отражением расплавленного шлака. А вдруг эта огненная река когда-нибудь доберется до них? Она ползла дюйм за дюймом вперед, по зеленой траве, сжигая на своем пути все живое. В застывшем шлаке отпечатались скелетики полевых мышей, — сами они сгорали дотла, лишь вздымалась тонкая струйка дыма да оставался этот неясный отпечаток.
Глядя на раскаленный шлак за лачугами, Бенедикт впервые ужаснулся; сердце будто упало в бездонную пропасть. Впервые он задал себе вопрос: где же в конце концов остановятся эти огненные потоки? И почему-то вспомнил, что вчера, вернувшись домой, он заметил в кухне еще одно знакомое лицо — оно чернело в полумраке...
В церкви святого Иосифа зазвонил колокол. Мальчик остановился как вкопанный. Он поставил бутылку на землю и, сняв с головы кепку, встал на колени на истоптанную коровами тропинку и перекрестился. Он горячо молил бога о помощи, словно предчувствовал грядущие испытания, он просил дать ему силу — она была ему нужна, чтобы забыть о минувших испытаниях, которые упорно жили в его памяти. Он старался представить себе, как свет благочестия озаряет щетинистое лицо его отца и широкие отцовские плечи, на которых держится весь дом; как под влиянием духовных наставников смягчается отцовская язвительная речь; но видел лишь его насмешливое и печальное лицо и слышал голос, исполненный горького презрения...
— Боже, помоги мне! — вскричал мальчик, в отчаянии сплетая пальцы.
Он встал с колен и оглянулся по сторонам, не зная куда пойти. Бутылка стояла на пыльной земле, он поднял ее и разбил о камень. В нос ударил запах алкоголя и мгновенно улетучился.
Бенедикт с горечью смотрел на лужицу самогона, сожалея о своем поступке. Ему припомнился Джой и его неоплаченное обучение, книги, которые надо было купить, и он чуть не заплакал от огорчения.
Он решил поговорить с отцом Брамбо, открыть ему свое сердце и попросить помочь ему советами. «Ведь он тоже страдает сейчас, — думал Бенедикт, — он тоже в смятении...»
