Помело попросила об отдыхе — усталость взяла верх. Солнце к этому времени сменилось полумесяцем. На небе появились первые тусклые звезды. Когда Помело смогла снова встать, небо превратилось в черную чашу с яркими, сияющими звездами. Мы подхватили Помело, и она захныкала, когда перенесла вес на стопы. Медленно и осторожно мы стали продвигаться по неровному краю обрыва. Он заворачивал влево, приближая нас к Руке Будды. Как странно, подумалось мне: звезды кажутся ближе, чем раньше, и они не яркие, как обычно, а излучающие мягкий свет. Казалось, что от них исходит тепло.
И тут мы одновременно вскрикнули:
— Горный Пейзаж!
Обаяние оказалась права: возле Руки Будды нам нужно было только взглянуть с края обрыва.
Было слишком темно, чтобы различить что-то еще, кроме далеких огней города. Но нам казалось, что мы почти дошли. Путь до города мог занять еще несколько часов или даже целый день, а может, и дольше, если тропу усеивают камни или она стала опасной. Но никто из нас сейчас об этом не волновался. Мы не могли ждать до утра. Нам нужно было сейчас же начать спуск.
Мы встали с обеих сторон от Помело, и она оперлась на наши плечи. Меня удивило, какой она стала легкой. Я тоже чувствовала себя невесомой. Мы сделали первый шаг по тропе, ведущей вниз, и это был первый шаг к новой жизни.
Мне было шестнадцать, когда на пороге нашего дома я увидела китайского императора, будто сошедшего с книжных страниц. Он был одет в длинную рубаху из темно-синего шелка и жилет, вышитый иероглифами. Его лицо казалось гладким от подбородка до макушки. У него была китайская коса, спускающаяся с затылка и доходящая до середины спины.
— Добрый вечер, миссис Минтерн, профессор Минтерн, мисс Минтерн, — он лишь мельком взглянул на меня. Его английский был превосходным, с приятным британским акцентом, а вел он себя официально, но в то же время непринужденно. Когда я закрывала глаза, голос его звучал как у английского джентльмена. Но стоило мне их открыть, как передо мной снова появлялась иллюстрация к сказке.
Конечно, я с самого начала знала, что никакой он не император, хоть и надеялась, что он знаменит, как маньчжурский мандарин.
Отец представил его:
— Мистер Лу Шин, китайский студент, изучает американское пейзажное искусство. Он родом из Китая, но приехал к нам с Гудзонской долины штата Нью-Йорк.
— Я из Шанхая, — пояснил гость. — Те из нас, что родом из Шанхая, любят это подчеркнуть.
Он излучал довольство и уверенность, и было видно, что он гордится тем, что отличается от других. Я тоже была другой — поэтому у нас сразу нашлось что-то общее. В то время я все ждала, когда же найду своего духовного двойника, и хотя я не представляла себе, что он будет китайцем, я жаждала все о нем знать. Но прежде, чем я смогла сказать ему хоть слово, он ушел с родителями в гостиную, чтобы встретиться с другими гостями, а я осталась стоять в фойе. Они всегда забирали себе все лучшее.
И тогда я захотела, чтобы он весь принадлежал мне: его китайское сердце и душа, все, что в нем было другим, включая то, что находилось под одеждами из синего шелка. Знаю, что это шокирующая мысль, но я уже год была весьма неразборчива в связях, так что сомнения между желанием и исполнением были недолгими.
В восемь лет я решила, что буду верна своему истинному «я». Конечно, для этого требовалось сначала выяснить, из чего оно состоит. Мой манифест начался с того дня, когда я узнала, что когда- то у меня было по шесть пальцев на руках — с лишними мизинцами. Бабушка порекомендовала их ампутировать еще до того, как мать покинет со мной больницу, чтобы люди не подумали, что рожать осьминогов — семейная традиция. Отец и мать были свободомыслящими людьми, чье мнение было основано на логике, дедукции и собственном мнении. Мать, которая восставала против любого бабушкиного совета, сказала:
— Мы должны удалить ей шестые пальчики только для того, чтобы она могла носить перчатки из галантерейного магазина?
В итоге они забрали меня домой со всеми двенадцатью пальцами на руках. Но потом старый друг отца, мистер Мобер, который был также моим учителем музыки, убедил родителей превратить мои особенные руки в обычные. Когда-то он был концертирующим пианистом и подавал большие надежды, но в самом начале карьеры потерял руку во время осады Парижа прусской армией.
— Не так уж много написано для фортепьяно композиций, которые играют одной рукой, — сказал он родителям. — И нет ни одной вещи для игры шестью пальцами. Если вы хотите продолжать учить ее музыке, ей, скорее всего, придется выбрать тамбурин из-за недоступности других инструментов.
Когда мне исполнилось восемь лет, мистер Мобер с гордостью признался, что именно он повлиял на решение родителей.
