– К тому же, ты меня извини, – решила Нисса всё-таки подбросить угля в топку диспута, – но поветрия от орков в первую очередь на ваш род садятся. Вспомни моровую язву Гномьей эпохи, как она две трети людей в Акерплатце выкосила! А начиналось с гоблинов, с грюнхаутов, как ты их называешь, и тех погибло куда меньше. Ты просто не сталкивался с патоморбией как следует – вот тебе и кажется, что это не про тебя.
Повисла гнетущая тишина, в которой лишь костёр осмеливался потрескивать да псы вдалеке завывали. Ганс угрюмо нахохлился, будто мокрый воробей, и уставился на огонь, не желая, видимо, признавать очевидное. Вдруг раздался хруст! Все вздрогнули, оборачиваясь ко Вмятине – тот заводил пружины Зубила массивным часовым ключом. Хр-р-румк! Хр-р-румк!
– Все палатки собраны, кроме палатки Ганса. Не понимаю, как она сделана, – заметил автоматон. – Пора выдвигаться.
– Да, конечно, извини, – кивнул Бернар, собирая тисовые плошки и быстро протирая их снегом. С тоской он смотрел на остатки похлёбки, что предстояло выбросить.
– Завтрак был прекрасен, – похвалила его Нисса, протягивая свою недоеденную порцию. – Я правда объелась.
Бернар печально принял тисовую миску. Тоже выбросить придётся.
– Я сталкивался с людской патоморбией, – вдруг выдал Ганс таким мрачным тоном и с таким скорбным видом, что только Вмятина на него не отвлёкся. – Это не всегда хвори, о которых вы думаете. У нас всё куда сложнее. Собственно, этой ночью мне снилась матушка, которую я не знал.
– Она рано умерла? – осторожно спросил Чкт-Пфчхи.
– Ещё при родах. От редкой патоморбии по имени Ганс Глабер, – невесело усмехнулся эрудит.
– Соболезную… Подожди, а почему тебе не снились змеи и этот младенец ревущий? – задался вопросом Бернар.
– Дух матушки меня бережёт, не иначе. Я всегда чувствовал её присутствие… А кормилица болтала, что её жизнь забрал Грюнриттер. Слышали когда-нибудь историю про Грюнриттера?
Сначала Ганс сам испугался собственных слов, ведь он ещё никому не рассказывал эту историю. Да и кому рассказывать, если он многие годы общался лишь с молчаливыми фолиантами? И что сейчас его дёрнуло? Но к чёрту, была не была!
– Итак, Грюнриттер. – Ганс прокашлялся и продолжил вкрадчивым загадочным голосом, от которого у Бернара мурашки побежали по спине: – Один старый дворянин не мог иметь детей. Однажды вечером в его доме попросил ночлега Грюнриттер. Старик принял его и накормил чем только мог, хотя и сам нуждался. Грюнриттер остался доволен и спросил, нет ли у хозяина какой печали. Старик возьми да пожалуйся на свой недуг.
Услышав печаль дворянина, Грюнриттер сказал, что может ему помочь, но взамен потребует кое-что.
– Когда-нибудь – может быть, такой день никогда не придёт – я попрошу тебя отдать мне то, что ты больше всего ценишь в жизни. До этого дня прими это как подарок, – прохрипел Ганс, изображая голос беса.
Старик решил, что ему ничего не жалко, лишь бы у него появилось дитя, и согласился. Вскоре у него родилась дочь. А когда настало время выдавать её замуж, явился Грюнриттер и сказал, что пора и старику выполнить своё обещание. Тогда-то бедняга и понял, что больше всего в жизни ценит свою дочь.
Конечно же, старик не захотел отдавать свою кровинушку Грюнриттеру. Он попросил три дня, чтобы с ней проститься, а за это время быстро выдал дочь за соседа-дворянина, который давно добивался её внимания. Пусть нелюбим, зато хоть из людей.
Когда Грюнриттер пришёл через три дня, невеста уже принесла брачную клятву. Бес страшно разозлился и пригрозил, что всё равно получит своё.
В первую брачную ночь лёг такой густой туман, что новобрачный дворянин заплутал в собственном саду. Но жених к невесте всё равно пришёл – правда, он странно молчал, его член был холодным как лёд, и иногда невесте казалось, что левая нога у него не человеческая, а козлиная, с зелёной шерстью.
Наутро сосед-дворянин проснулся в своей постели рядом с невестой, и ни он сам, ни она не помнили ничего странного. Кровь же на простыне говорила о том, что бракосочетание прошло удачно. Вот только при родах несчастная сгорела как свечка, а душу её навсегда забрали под холм – в борг Грюнриттера.
Последние слова Ганс театрально провыл, подняв руки вверх и тряся пальцами – изображая призрака.
– Ну и сказочки у тебя! – Бернар поёжился. – Нам и так здесь не по себе. Холодный член, етить твою!
– Может, сказки, а может, и нет. Что ж. Пойду палатку свою собирать.
Ганс и раньше много думал о том, что во сне его навещала мать. Сны эти были такими детальными, такими отчётливыми, что у маленького фон Аскенгласса никогда не возникало сомнений, что она приходила к нему живьём. Но как ему удалось запомнить её, будучи новорождённым младенцем? И другая странность: скрипка. Матушкин гувернёр, бесёнок со спутанной шерстью и ушами-лопухами, учил его играть только во сне – но этого оказалось достаточно, чтобы Ганс заиграл наяву. И символ Истэбенэль, миниатюрную астролябию, ему тоже дала мать – и вот прибор вполне осязаемый. В юношестве Ганс часто задавал Карлу все эти вопросы, но ворон легко уводил разговор в сторону.
