– Не могла же она испариться? Пар не так работает! Эй! Ганс, да скажи же ты… Ганс! – Он схватил магуса за плечи, чтобы заглянуть в его чёрные, глубокие, как небытие, глаза.
– Бернар, вейдхелли – плотоядные хищники. Они забрали её.
– Куда?! Зачем?!
– Чтобы съесть. Хищники утаскивают жертву, чтобы разодрать чуть позже в безопасном месте.
Вмятина тем временем подобрал верное расположение манипуляторов, чтобы как следует ухватиться за змеевик, в несколько раз уменьшенный.
– Хороший результат, – признал он успех Ниссы. – Так нести нетрудно. Поторопимся к выходу.
– Подожди, к какому выходу? – не понял Бернар. – А Нисса?
– Вероятно, мертва, – совершенно безразлично ответил автоматон.
– Вероятно? Мы так просто её бросим?..
– Мы потеряли члена отряда. – Вмятина направился к выходу. – Это крайне плохой результат. Недопустимо потерять второго члена. Я не вижу разумной возможности спасти лекарицу.
– Да что ты несёшь, железяка?!
– У каждого своя задача. Моя задача – взвесить шансы и предложить верное решение.
Бернар уставился на его тыльный окуляр, не находя слов.
– Послушай, – проговорил Ганс, борясь с одышкой. Он тоже ковылял к выходу. – Это была охотничья стая… Их здесь гораздо больше… Скорее всего… они умертвили её… и потащили в гнездо… кормить потомство… Мы не перебьём их всех… только сами погибнем…
Полуэльф ему не отвечал, по щекам его текли слёзы.
– Терять кого-то… очень тяжело… Поверь, я знаю… – продолжал магус, и Бернар мог поклясться, что видел, как в глазах эрудита зародились тьма и скорбь. – Но нам нужно… двигаться дальше…
– Это всё из-за меня: я уронил ведро.
– …и нести бремя своей вины, – закончил Ганс. – Идём, мой друг…
Они шли молча. Бернар брёл последним. Он упаковал вещи Ниссы в свой рюкзак, забив его под завязку. Сверху шёл, как полагается, спальник, из которого пришлось вынуть мамин тийник синего стекла. Тийник никак не влезал, тийнику нигде не было места…
Бернар брёл последним и надеялся, что вейдхелли быстро опомнятся, настигнут их, первым откусят голову ему, а затем убьют его бездушных… коллег. Он нёс в руке тийник, не боясь задеть им острых наплывов на стенах тоннеля. Он держал его одним пальцем, словно цепляясь за невозможную надежду. Но нет, её не вернуть. Маму уже не вернуть.
Однажды в ярости папа разбил сначала всю кухонную утварь, а затем добрался до маминой коллекции стеклянной посуды. Многолетнее увлечение погибло от рук чёрной злобы и несправедливого безумия… но не этот синий тийник. Папа так и не смог его разбить. Что его тогда остановило? Надежда?
Напрасная надежда. Он вскоре умер, рухнув в мастерской как подкошенный, с раскалённой заготовкой в руках. А маму одолела редкая эльфийская хворь, патоморбист назвал её материнской тоской. Она месяцами лежала в постели, уныло глядя на этот самый тийник на столе, словно бы надеясь в нём увидеть надежду, словно цепляясь за неуместно праздничные узорчики, за глупые яркие цветочки и нелепую ручку, торчавшую в самую неудобную сторону. А эти сказки про особый вкус? Ой, какой, мать его, красивый и расчудесный! Ублюдский дорогой тийник, стеклянный… ну какой дурак возьмёт его в поход?!
Стиснув челюсти, Бернар сжал в руках тийник, силясь его разломать, отколоть эту ручку, раздавить, чтоб стекло порвало его ладони в клочья! Нет? Крепкий! Ну и прекрасно! Громче сдохнет!
Он размахнулся, чтоб со всей дури лупануть стеклом о сталагмит, но вдруг остановился. Судорожно вдохнул, сдерживая ярость и слёзы одновременно. Шмыгнул носом и поспешил за остальными, бережно прижимая тийник к груди. За поворотом открывался большой зал, в центре которого безвольно свисал канат.
– Опус вулканизации скоро закончится, – определил Ганс. – Вмятина… ты с камнем первый… Быстрее, они вот-вот вернутся.
– Я не пойду, – уверенно сказал Бернар.
– Дурак, – прохрипел магус.
– Нет. Я так не могу. Вы поднимайтесь, я за Ниссой.
– Это неразумно. – Вмятина, как всегда, говорил правду.
– Плевать, я не могу её бросить. Вам не понять. Один механизм, другой – не знаю…
– Согласно Эйрировым принципам Гильдии первопроходцев, все члены отряда равны. Жизнь одного члена не важнее жизни другого, – заявил автоматон.
– Да, всё так. Но это дружба. Друзья всегда спасают друзей, как бы сложно это ни было.
– Даже если друзья уже съедены? – уточнил Вмятина будничным тоном, уже бесившим Бернара.
– Сатир подери, да мы не знаем, съели её или нет! Нельзя её уже хоронить! Мы должны попробовать. Я должен. Я вас не обязываю. Я просто пойду и посмотрю.
– Бернар, не надо, – тихо сказал Ганс.
– Нет, извини, я тебя не послушаю. Ты весь из себя такой благородный шевалье, или как там, риттер, голубая кровь! Но когда такая же колдунья, как и ты, попала в беду – тут же признал её погибшей. Обыкновенный благородыш, тебе важен только ты. И твой Гангберт.
Слова Бернара били в самое сердце, но ещё страшнее ранил взгляд. И дело не в поруганной дворянской чести, а в том чувстве, которое всё детство по капле выцеживало из Ганса отцовское кровопускание – и, казалось, выцедило полностью и навсегда. Забытое, пугающее, роковое чувство.
