— Она даже описала их художнику. — Энди передает мне очередной скетч.
— И на что мне его руки? Я что буду бегать по всему «Всемирному торговому центру» и искать парня с самыми красивыми руками?
После совещания я везу Кэтрин в наш загородный домик. Я точно знаю, что она была здесь счастлива. Мы были. Не сказать, что это было бесконечное, безоблачное счастье. Скорее, его островки. Их можно пересчитать по пальцам одной руки.
Медовый месяц. Кэти всегда была такой нетребовательной. Пока ее подруги хотели есть круассаны на смотровой площадке Эйфелевой башни или мчаться в кабриолете по ночным улицам Вегаса, горящими неоновыми огнями, она предпочитала самостоятельно красить комнату для нашего первенца и ходить со мной на рыбалку.
Когда впервые забеременела, захотела обустроить здесь детскую. Должна была родить в конце весны и планировала провести летние месяцы на свежем воздухе. Вот только детская так и не пригодилась. После первого выкидыша она продолжала вкладывать силы в комнату для малыша. Подобрала идеальный оттенок жёлтого, постоянно покупала ребенку приданое. А потом это случилось снова. Тогда жена попросила повесить на дверь замок и выбросить ключ. Я так и сделал.
— Фрэнни, ты можешь открыть детскую? — спрашивает она внезапно.
Я планировал отвезти ее на озеро, чтоб жена насладилась солнцем и красотой этого дня. Дни кажутся особенно ценными и прекрасными, когда понимаешь, что завтра ты можешь остаться один. И последнее, что мне хочется делать после ее приступа, это отрывать призраков прошлого.
Ничего уже не вернуть и не исправить. Зачем тогда умножать свою боль?
— Зачем, Кэти? То просто старая пыльная комната. Посмотри, какая погода чудесная. Пойдем, погуляем!
— Нет, — отвечает твердо, — Мне это очень нужно. Сейчас. До того, как это произойдет, я хочу примириться со своим прошлым.
— Тебе не с чем примиряться, — говорю мягко, окутывая ее руку своими ладонями.
— Фрэнни, просто сделай так, как прошу.
Я не могу ей отказать. Чего бы она ни попросила.
Кэти слишком слаба, чтоб подняться на второй этаж. Такое чувство, что ночной приступ забрал у нее то немногое, что оставалось. Я с величайшей осторожностью поднимаю ее хрупкое тело на руки. Мне так страшно причинить ей боль. Я так много и глубоко ранил ее душу, что теперь должен хотя бы позаботиться о том, чтоб она испытала как можно меньше физической боли. Хотя я тут мало над чем властен. С каждым месяцем дозы наркотических обезболивающих все увеличиваются, но ночами она все равно кричит от боли. Уже ничего не починить, доступна только паллиативная помощь. Мудреное слово. Значит, что ничего сделать уже нельзя и остается только облегчать страдания. Я этого не умею. Только учусь приносить себя в жертву. Медленно, неуклюжее преодолеваю эгоизм.
Наверху я отжимаю скобу зубилами, и дверь распахивается. Нас окутывает облако пыли, в котором танцуют солнечные искорки. Кэтрин переступает порог. Идет медленно, проводя пальцами по стене. Цвета такие же яркие ─ совсем не поблекли. У окна стоит некогда белоснежная деревянная кроватка, покрытая слоем пыли. Немой укор нашей бесполезности.
Я открываю окно, чтоб разбавить царящую здесь затхлость струей свежего воздуха. Невесомые шторы колышутся на ветру, как и яркие планеты, свисающие над кроваткой. Этот мобиль Кэтрин сделала сама. Она раньше мастерила чудесные детские вещички: пинетки, мягкие игрушки. Дарила подругам. Лет пять назад перестала. Слишком больно.
Ее пальцы судорожно вцепляются в столбик кроватки, и я тут же бросаюсь к жене, чтоб поддержать ее. Кэтрин мучают приступы головокружения, и кто-то всегда должен быть рядом для подстраховки.
— Ты знаешь, я бы ни о чем не жалела, если бы у нас был ребенок. — Между словами прогалы. Ей тяжело говорить в нормальном темпе. Медленно и четко. Только по делу. Слова становятся колюще-режущим оружием, когда сформированы подобным образом. Это как прицелиться и медленно прожать курок. Сердце превращается в кровавое месиво.
Я все обдумываю ее слова, сказанные после поминок. Мы не подходим друг другу. Может, вот она правда? Не она не подходит мне. Я не подхожу ей. Кэти могла бы сделать счастливым кого угодно. И я уверен, что этот кто-то смог бы дать ей что-то взамен. Я же думал о себе. О том, как получить удовольствие, продвинуться по службе… А она все ждала. Ждала и подавляла грусть, печаль и неудовлетворенность. И все это трансформировалось в ужасную опухоль, которая почти ее убила. На самом деле я ее убил.
— Кэти, не мучь себя, прошу! — Обнимаю ее тонкие плечи.
Она хрупкая, как фарфоровые балерины, которые стояли у мамы на комоде. Однажды я спихнул одну случайно, и та разлетелась вдребезги. Так же и Кэти сейчас. Нельзя допускать лишних слов и движений.
— Фрэнни, я надеюсь, что эта комната тебе еще пригодится, когда меня не станет.
— Мне никто не нужен, кроме тебя! — отвечаю я, сглатывая парализующий ком.
