Елена сидела в крохотной комнатенке с решетками на окнах и ни о чем не думала. У нее забрали одежду, взамен дали какой-то огромный омерзительно-рыжий халат и тапки из коричневого дерматина, на пять размеров больше, чем нужно. На ужин принесли еду в судках: первое, второе и компот из сухофруктов, такой же, помнится, давали в пионерском лагере. Если на дне стакана чернослив и груша – плохо, если хоть половинка абрикоса – счастье. На стене висел плакат: «Когда я ем, я глух и нем». А ушастый мальчишка в белой пилотке с красной кисточкой, который сидел за столом напротив нее, прыскаясь компотом, говорил, дразнясь: «Когда я кушаю, я говорю и слушаю». Елена через силу поела. Говорить было не с кем. И слушать – некого. Одна она осталась. Елена не понимала, почему ее посадили за решетку, почему заперли? Что все это значит? Сергей Самолетов объяснил, мол, те думали, будто они с Сашей – заложники, а Поликарп якобы террорист. Но если она, по их мнению, заложница, то почему ее надо держать в тюрьме, как преступницу? Что она сделала? А солнце за решеткой светило так же ярко, как тогда, когда они все вместе стояли на мосту…
Грубая надзирательница пришла за ней и проводила по коридору в другое помещение, где стояли два стула, между ними стол, и у стены то ли сейф, то ли железный шкаф, но окно также забрано решетками. Елена, озираясь, сидела некоторое время одна, перегнувшись через стол, увидела, что с той стороны был выдвижной ящик. Интересно, что в нем? Но тут дверь отворилась, она быстро села на место, а в кабинет влетел… Петрович. Елена даже глаза вытаращила. Петрович-то, конечно, не был поражен, он-то знал, кого здесь встретит. Следователь расположился напротив, достал из ящика какой-то журнал, вроде классного, раскрыл его и, поглядев в глаза смешавшейся Елене, бесстрастно произнес:
– Ну вот, старая знакомая, мы и встретились! Как, ты говоришь, тебя зовут: Лена Лебедева?.. Из Лиепая?..
Она решила не пугаться раньше времени.
– Я тут намедни послал запрос в Латвию. – Петрович посмотрел на нее, Елена отрешенно смотрела в окно. – И мне ответили…Что же мне ответили? Очень интересное письмишко я получил, ну просто очень! А пишут в этом письме, дорогая ты моя девочка, вот что: Лера Лебедева – заметь, не Лена, а Лера! – никуда из дома не уезжала. И вы обе с Клавдией Леонидовной врали, как… не знаю кто. Не знаю только, почему старуха пошла у тебя на поводу. Вот у меня и фотография этой Леры Лебедевой. – Петрович вытащил из кармана мобильник и показал ей фото на экранчике. – Согласен, вы даже чем-то похожи. – То есть это что же получается? – продолжал Петрович. – Ты обманом втерлась в совершенно чужую для тебя семью, не знаю только, с какой целью! Уж конечно, не с благой. И ведь по-прежнему неизвестно, куда подевалась Елена Александровна Тугарина! Хорошо, нашлось на кого свалить убийство, на бомжа Кучкина, который укокошил соседку. А кто сказал, что он и мать Алевтины Самолетовой грохнул, а?
То-то же. В этом убийстве он не сознается. Но это ладно, ладно. Это оставим. Цель моя нынче совсем другая, мне хотелось бы узнать, кто ты такая? Откуда взялась? Как тебя звать-величать? Чего ты хочешь? И что можешь? Ну-ка, девочка Икс, отвечай! – Петрович все повышал и повышал голос, поднимаясь со своего места, а последние слова, встав в рост и перегнувшись через стол, рявкнул прямо в лицо ей.
Елена отшатнулась. Петрович уставился на нее своими злыми белыми глазками, потом медленно отстранился, провел рукой по лысине и сказал:
