Время неумолимо двигалось вперед. Я сдал последний экзамен. Впереди оставалась лишь защита диплома. Период моего пребывания в этом странном месте подходил к концу. Что я чувствовал в преддверии моего прощания с домом? Не могу сказать… С одной стороны я крайне сроднился со стариками, с другой – меня невероятно угнетал этот храм покоя и тишины. Человек невольно привыкает к любому месту в котором он находится достаточно длительное время. Оно становится ему родным, знакомым и даже если пребывание в данном месте вызывает уныние, то прощание с ним рождает неоднозначное чувство конечности, чувство фрагментарности жизни. Целый пласт прожитого остается в этих стенах. Возможно, прощальное щемящее чувство – это тоска по прожитой жизни, по тому безвозвратному отрезку времени, который уже не вернуть. Я решил, чтобы заранее не волновать стариков, не рассказывать им о своем отъезде до поры до времени. Наступила пятница мая. Последняя пятница в доме. В углу, прислоненная к старой коробке из-под телевизора, стояла гитара. Наверняка еще первые постояльцы этого дома брали на ней незамысловатые аккорды. Место, где локоть прислоняется к нижней деке было сильно потерто. Полировка слезла и виднелись жилы поблекшего дерева. Гриф был весь в узорах из многочисленных трещин. Но, она все же издавала звуки, звуки способные затронуть человеческую радость и печаль. Сколько еще данному инструменту суждено прожить? Наверняка, он переживет многих из постояльцев этого дома. Вечерело. В комнате было довольно душно. Я снял кофту. По полу что-то стукнуло. Я перевел взгляд вниз. Сначала я подумал, что это высыпалась мелочь из нагрудного кармана. Хотя, мелочь вряд ли могла издать такой звук. Для более детального рассмотрения пришлось нагнуться. И точно – у самой ножки кровати лежала маленькая деревянная фигурка. Это был бюст при беглом взгляде напоминавший индейца, при более тщательном рассмотрении он даже чем то напоминал меня.
Под вечер наступало чувство слияния общего внутреннего настроения с внешним покоем. Свет, -он вечно играл, резвился и звал тебя за собой, всеми бликами и переливами глася о биении жизни. Вечер же приводил твои мысли к умиротворению, к чувству утомленности дня. Будто бы пережить день являлось своего рода подвигом. Звуки становились чуть отчетливее и ярче. И все сокрытое, несмелое, строптивое, что таилось в тебе, занавешенное светом дня, вдруг оживало и обнажало свои еле слышные голоса. Возможно – это была песня, а возможно просто шепот былого сливающегося с грядущим. Старый сад притих. Безветренно. Что может быть лучше для прощания?
Снова полукруг. Все расселись по своим местам. Кто не хотел петь – расположились на дальнем диване, чтобы просто послушать. Чтобы не оставаться в одиночестве в своей комнате. Приходили все. Я видел их добрые и немного печальные лица. Должно быть – добро не дается просто так. Если бы глаза можно было читать, как газетные статьи – они многое могли бы поведать, объяснить. Про эту жизнь и вечное стремление: стремление дышать, любить, бежать за горизонт, где тебя конечно же ждут, будто ты последний человек на земле. На всю оставшуюся жизнь я запомнил этот вечер, как я играл для них – а они пели, они пели.
