Петер Штих прекратил странно, почти сардонически улыбаться — как и пялиться в струи душа во время мытья; вместо этого он неистово ковырялся в носу, словно надеялся таким способом избавиться от головных болей, которые его, очевидно, преследовали. Во время таких приступов у него порой шла кровь. Петра это терпеть не могла. Он все пачкал, а кроме того, портил настроение медсестрам. А еще во время активного ковыряния в носу раздавалось хлюпание.
Петру от него тошнило.
У часовых появился еще один повод проявлять бдительность. В палату рядом с той, где лежал Арно фон дер Лейен, положили обергруппенфюрера с нервным расстройством. Хотя санитары, которые его принесли, описали его довольно подробно, никто, кроме нескольких сотрудников и самого Манфрида Тирингера, его настоящего имени не знал. Петре было известно лишь, что он приятный мужчина среднего возраста — и, кажется, совсем потерял разум.
Без главного врача входить в его палату никому не разрешалось. Говорили, ему нужен покой, чтобы восстановить силы. Поднимется большой скандал, если станет известно, что там лежит опора Третьего рейха.
Гизела Деверс воспользовалась всей своей хитростью, пытаясь добиться разрешения зайти к нему поздороваться, но безуспешно. Кто-то намекал, что таким образом она добилась и своего нынешнего положения. Петра в этом сомневалась. У посетительницы была сумочка с эмблемой «И. Г. Фарбен». Поговаривали, она состоит в родстве с владельцами — что вполне вероятно, если судить по одежде и мужу. Приемлемое объяснение, почему ее свободно пускали в отделение.
Ланкау вдруг перестал приставать к Брайану.
Снаружи главными были часовые. Зачем их туда поставили, он не знал, но пациент в соседней палате явно лежал непростой.
Два солдата СС, наверное, были моложе его, а взгляды у них — холоднее, чем у покойников.
Пару раз за день они оставляли дверь в палату открытой настежь, чтобы проветрить коридор. В такие минуты мимо часто проходил рябой, беседуя с кем-то.
Брайана излучаемая им доброта обмануть не могла. Внутри прятались настороженность и бесчувственная решимость.
Страшное сочетание.
Приходя к ним в палату, первым делом он всегда слегка поправлял подушку соседа и гладил его по щеке. Затем, как правило, с мрачным лицом поворачивался к Брайану и медленно проводил указательным пальцем по горлу, делая вид, что перерезает его. Потом снова мягко трепал по щеке лежащего без сознания пациента и продолжал обход — на честном лице играла спокойная улыбка.
Тощий тоже постоянно его рассматривал — мельком, когда была открыта дверь. Большего не позволяло присутствие часовых.
Его манеру поведения они презирали.
По ночам Брайан оставался один. Его лежащий без чувств сосед мог издать всего лишь стон — и Брайан резко вскакивал с постели.
Как правило, его лекарства оставляли на тумбочке и он принимал их сам. После наступления темноты пойти в туалет он не мог: запирали ведущую в коридор дверь. Раковины в палате не было. Он предпринял пару попыток избавиться от таблеток, растворив их мочой в ночном горшке, но от этого метода пришлось отказаться. Поэтому он всегда ждал, пока в отделении не воцарится полный покой. Лишь тогда он подходил к своему соседу, сдвигал маску и крошил таблетки ему в рот. Когда Брайан подносил к его губам стакан воды, он покашливал, но спустя какое-то время всегда сглатывал.
Медсестры тоже давали его соседу лекарства. Зачем была нужна микстура — чтобы он спал дольше или проснулся, — Брайан не знал, но, естественно, боялся, что сочетание препаратов приведет к тяжелым последствиям. Но ничего не произошло. Только дышать он стал спокойнее и ровнее.
Если симулянты за ним все еще охотятся, то им придется атаковать ночью. Поэтому, чтобы быть начеку, Брайан превратил ночи в дни, а дни — в ночи.
Он окажет им сопротивление. Комната дежурного недалеко — помощь придет вовремя, если кричать громко.
Кричать он будет — очнутся даже покойники и его сосед.
А потом появилась Гизела Деверс и прервала его отдых.
Перерыв оказался опасный, но пленительный.
Ее присутствие напоминало о вечерах, которые его семья устраивала в дуврском доме, когда лето подходило к концу и горожане разъезжались кто куда на зиму. Там он узнал, что такое пьянящий запах женщины.
Фрау Деверс была лишь на несколько лет старше его. Спину она держала прямо, одевалась всегда к лицу. Впервые ее увидев, Брайан не стал плотно закрывать глаза.
Его приковали прелестный профиль и мягкие волосы, выбившиеся из прически. Тихо дыша, он чувствовал запах ее духов и ощутил, как его охватывает вожделение. Запах нежный и воздушный, как у свежих фруктов.
Села она чуть наискосок, и подол очертил изгибы бедер.
На Брайана никто не обращал внимания. Ожидалось, что он полностью придет в себя только на четвертый день. Значит, можно было лежать и рассматривать Гизелу Деверс в приятной полудреме, почти проваливаясь в сон.
К вечеру третьего дня Гизела затряслась, как будто вот-вот заплачет. Склонилась над постелью мужа, голова нависла над книгой у нее на коленях. Печальное зрелище. Брайан ее понимал.
