Готовый выжать все до последнего из оставшихся двух мешочков, я наблюдаю, как Рик выбирает цель. Он делает тренировочный взмах, разогревая руку. Потом мы оба одновременно отпускаем мешочки. Брошенный Риком с воображаемым свистом пролетает через отверстие, а мой беззвучно падает в траву.
– Вот это игра! – улыбается Рик, допивая пиво.
– Это была хорошая игра, – соглашается Тед.
– Матч-реванш! – кричит Эйми. – Милый, на этот раз ты одолеешь его! Давайте еще раз!
– Нет, мы закончили, – говорит Рик.
– В чем дело? Ты боишься, Рик? – дразнит его Эйми.
– Прекрати, Эйми! – прошу я.
Похоже, прозвучало излишне резко, но я не извиняюсь.
Эйми исчезает с балкона, а я опускаю взгляд на скомканный мешочек в своей ладони. Хотя игра окончена, я решительным броском отправляю его в полет. Смотрю, как он описывает дугу, и на долю секунды представляю, что именно так вышвыриваю из своей жизни Эйми.
Нет, меня не привело в восторг внезапное появление Адама. Но разве я злюсь на него за то, что он сказал, будто опоздал на поезд, а на самом деле ехал в автобусе? Конечно нет. Я так рада, что мой брат здесь – даже почти забыла, как, обменявшись с ним сообщениями, швырнула телефон в траву.
Я думаю, это очень мило, что Адам заботится о том, чтобы сделать мне сюрприз. Он понимает, как важен для нас этот уик-энд. Он приложил усилия, чтобы приехать сюда, хотя для этого ему пришлось применить план Б. Любовь, связывающая меня и моего старшего брата, очень глубока.
Адам всегда был принцем в нашей семье, а мой отец – королем. Мы с мамой испытывали некоторое напряжение, соперничая за внимание одних и тех же мужчин каким-то странным образом, но я редко зацикливалась на странности этих взаимоотношений с тех пор, как родителей не стало.
Я родилась через пятнадцать месяцев после Адама, и, как говорят, мы были неразлучны с самого первого дня. Стали лучшими друзьями и доверенными лицами. Не все братья и сестры такие. Некоторые дети ревнуют к новому человеку в семье. Но только не Адам. Некоторые младшие братья и сестры считают, что их затмевает старший. Но только не я.
Однако это не значит, что Адам регулярно не выводит меня из себя, к тому же он никогда не стесняется сказать мне, когда я ему досаждаю, а это бывает довольно часто, поскольку он считает помощь и наставления раздражающими, если они исходят от младшей сестры.
Мы не застрахованы от разрывов, которые возникают между братьями и сестрами, но наши родители умерли, когда Адаму было девять, а мне – восемь, и после этого мы слились воедино, как две половинки. Это был не выбор, а выживание. Так было с того дня, когда мы переехали из нашего дома в округе Уэстчестер в таунхаус нашей бабушки на Манхэттене.
До того трагического дня нас с Адамом десятки раз отправляли к бабушке – чтобы родители могли устроить романтическое свидание или, напротив, по словам Адама, чтобы они могли подраться, не нанеся нам увечий. Возможно, и то и другое по одному и тому же поводу. Но когда мы приехали в первый раз после того, как бабушка получила единоличную опеку, Адам настоял, чтобы все было по-другому. Только я и он.
Мы выскользнули через открытую входную дверь, спрятавшись между грузчиками, которые выносили кресла в стиле короля Людовика, чтобы освободить место для наших мягких игрушек и одинаковых кроватей. Пока мы спускались по известняковым ступеням, Адам держал меня за руку, прижав подбородок к груди, а я крепко стиснула зубы.
Через несколько минут мы нажали кнопку звонка у входной двери, будто были незнакомцами. Нам открыла бабушка, раздраженная, ведь она искала нас внутри.
– Пожалуйста, добрая госпожа, мы маленькие сироты, которым некуда идти. Не могли бы вы найти в своем сердце немного доброты, чтобы приютить нас? – сказал Адам.
Я склонила голову, чтобы скрыть распиравший меня смех. Адам ударил меня по ноге.
– Мы могли бы помогать вам мыть посуду и вытирать пыль, – продолжила я, уступая брату. – И у нас так много любви, которую мы можем вам подарить.
Бабушка стояла молча, словно и не замечала наше выступление. Мы ожидали, что она рассмеется или отругает нас за то, что мы занесли грязь в дом. Вместо этого бабуля коснулась наших голов и покачала своей. Ее глаза заблестели. Я услышала, как у нее запершило в горле, когда она велела нам войти и вымыть руки, так как обед скоро будет готов.
Она пыталась вести себя как обычно, но я знала, мы сделали что-то не так. Я обхватила руками ее живот и крепко обняла, прежде чем пробежать мимо. Потом я поняла: в тот момент я впервые почувствовала, что, несмотря на всю невыносимость моей потери, мне придется всю жизнь провести, ощущая неловкость, которую в моем обществе испытывают люди, когда слышат, что я осиротела во втором классе. Адам обрел новую жизнь, описывая в своих романах фрагменты нашей истории, а я, как хорошая девочка, держала все это в себе.
– Я так рада, что Адам успел к обеду, – говорю я Теду, когда он выходит из ванной, обернув полотенце вокруг пояса, наклоняю голову набок и вставляю в ухо сережку.
