Сразу же договаривались, как играть: со щитами или без. Чаще со щитами, поскольку нападать незащищенными против укрытых защищающихся – трудно. Самым лучшим щитом считалась крышка от большой алюминиевой кастрюли (бачка): под ней можно было полностью укрыться, она легкая и с ручкой. Но это была редкость. Делали прямоугольные щиты из фанеры и других материалов. Помню, щитом служило целое оцинкованное корыто – очень удобно: ты закрыт с трех сторон.
Но это не та игра, когда команда занимала определенное место и на нем защищалась. Играли по всей территории, иногда включая и Дом пионеров, стоявший напротив. Чаще ставилось условие: «За территорию не выходить!», потому что воспитатели ругались, а кого заметят, тот считался «убитым». Местами засад были обычно конный двор, дровяник, иногда сеновал, огород, поленницы на улице, у канцелярии, садики, домик на маленькой площадке и горка на большой.
Итак, одна команда уходит прятаться, а по пути вырабатывает план действий: кто где прячется и как приходить на подмогу друг другу. Тут мы действовали, как настоящие полководцы, придумывая хитроумнейшие планы. Обдумывала свои действия и нападающая сторона, хотя им было трудней. Они разбивались на группы, посылая одного вперед, на разведку. Если кто-то прятался на конном дворе, то обходили с дровяника или сеновала, где у обороняющихся тоже мог быть пикет. Всего и не вспомнишь. Обороняющиеся нередко принимали и такую тактику: один явно привлекал к себе внимание, заманивая неприятеля. Затем неожиданно появлялись остальные, и тут завязывалась баталия. Как хитрость, самого хиленького и сообразительного могли заслать в «обкружную». Я помню, часто в роли «засланного» выступал Серега Яковлев. Такой один мог истребить полкоманды неприятеля, выбрав удачную позицию и удобный момент для атаки.
Бывали случаи, когда у кого-нибудь кончались кинжики, и тогда его можно было брать «голыми руками»: просто подбежать и ткнуть кинжиком, чтобы уже точно попасть и «не тратить» оружие зря. Иногда, если становилось совсем туго, кто-нибудь из защищавшихся мог запаниковать и кидал сразу же всю пачку кинжиков в надежде, что хоть один попадет в цель. Иногда бывали спорные моменты: один кричит, что попал, а другой отрицает. Тут ввязывались в спор свидетели – «убитые», наблюдавшие бой со стороны. Вся команда выходила из укрытия и начинала яростно доказывать свою правоту. Но иногда среди своих находился мальчишка, который говорил: «Я видел, что попал». И тут споры сразу же прекращались. Обороняющиеся снова занимали свои позиции, и бой продолжался.
Окончанием игры считалось, когда в одной из команд все были «убиты». Могли быть и ничьи. Затем те, что прятались, становились нападающими, и игра возобновлялась до тех пор, пока не прозвучит: «Старшие, ужинать!».
За все время никто не получил ни одной серьезной травмы. Может быть, поэтому воспитатели смотрели на такую игру сквозь пальцы. А вообще, думается, они нас понимали.
Ранее я писал, что дети выпускаются из детдома 14–15-летними, в силу возраста явно не готовыми к самостоятельной жизни. Но был период, когда в наш детский дом привозили по их желанию ребят после окончания седьмого класса (в те времена еще не было восьмилеток, не говоря о сегодняшней девятилетке), и они жили в нем до девятнадцати-двадцати лет! Секрет в том, что в Осе, в отличие от многих других городов тогдашней Молотовской области, было свое педагогическое училище (ОПУ). Сюда они и приезжали учиться. И на кого бы вы думали? На учителей? Нет! На воспитателей детских домов! И это, мне кажется, довольно мудрое решение. Детских домов по области было очень много – десятки, если не сотня и более! Кому, как не им, прошедшим детдомовскую школу, поднимать и готовить к жизни других обездоленных детей…
