Аламарин, выжитый из собственного дома сварливой Ираз, явился ко мне с уже собранным мешком. Привыкнув к частым и скорым переездам, Сорно прихватил из дома только действительно нужные вещи. Мы обсудили общую легенду нашей поездки, и пришли к выводу, что для человека, отправившегося в путешествие искать новые торговые связи для гильдии, я чересчур оброс попутчиками. Можно, конечно, сделать вид, что Аламарин с Успелом едут отдельно, но такая легенда рухнула бы на первом же постоялом дворе: у трактирщиков глаз наметанный - такие уловки они распознают сразу. После долгих споров мы пришли к следующему итогу. Я - торговец, выжитый со старого места конкурентами, продал лавку в Маройе, а теперь ищу, где осесть. Горилика - моя дочь. Успел и Аламарин - наемная охрана. Сорно я отдал свой старый балахон подмастерья, так что историк теперь щеголял зеленым одеянием чародея. Маг-недоучка - самый типаж наемника. А при поддержке Монора он мог даже колдануть небольшое заклинание.
Наш обоз отправлялся поздно ночью. Успел, громко сопя, взгромоздил наш общий багаж в телегу, и в ожидании отправления обоза мы расположились рядом с крытой восьмиместной повозкой, в которой нам предстояло провести всю следующую неделю. Я, завернувшись в серый плащ торговой гильдии, устроился на подножке, Аламарин сидел рядом, откинув капюшон, и тем самым игнорируя одно из основных правил ношения гильдейского одеяния чародеев. Впрочем, подмастерья частенько позволяли себе подобные вольности, так что я не стал делать другу замечание. Горилика, немного послонявшись вокруг повозки, под охраной Успела отправилась осматривать обоз.
- Гляди! - Аламарин ткнул меня локтем в бок. - Какое солнце без луны? Какой обоз без маркитанток?
Я проследил за его взглядом и узрел пеструю кибитку, рядом с которой крутились ярко и откровенно разодетые девицы.
- Ты уверен, что правильно применил слово "маркитантки"?
- Торговля - всегда торговля, каков бы ни был товар.
Внимание моего друга привлекла одна из них. Малый рост компенсировался огромной грудью - это все, что я мог сказать о ней доподлинно: одежда, щедро украшенная блестками из кварца, и множеством дешевых украшений даже при луне блестела так, что было больно глазам.
- Твой идеал? - поддел я историка. - Что ж, этот светоч будет ярко сиять в высшем обществе.
- Что ты вообще знаешь о женской красоте?! - Аламарин взвился с подножки, будто ужаленный, и ринулся к объекту своей страсти.
- Куда это он? - Горилика, появившаяся откуда-то из-за повозки, удивленно посмотрела вслед Сорно.
- Его позвала любовь, - пояснил я. - Окрыленный этим возвышенным чувством, он, полагаю, догонит нас на первой же станции.
Горилика, судя по всему, меня не поняла, а Успел разглядел обитательниц пестрой повозки и густо покраснел. Принцессу мы общими усилиями завернули в глухой балахон. Этот обычай степных кочевников Ирома переняли многие отцы из других стран, так что мне оставалось только хмурить брови, изображая строгого родителя. И хотя под капюшоном не было видно ни то, что бровей, даже моего подбородка, я ловил себя на том, что закрываю Горилику плечом от проходящих мимо мужчин.
С нами из Столицы выехала еще одна пассажирка, но она, к немалому нашему облегчению, сошла уже через четыре часа. Шат меня дернул при посадке помочь с сумками этой маленькой сгорбленной старушке в белой шляпке. Меня сгубил серый гильдейский плащ вольного торговца. Видимо, приняв меня за жреца Ормина, старушка решила мне не то исповедоваться, не то просто со мной поговорить. Все четыре часа нашего "диалога" я откровенно дремал, но на ухабах голова моя, видимо моталась, что создавало эффект кивка. Я кивал, а она рассказывала мне про покойных мужей, про трех своих сыновей, про сноху:
- Отрастила ногти, я ей и говорю: "Мужа-то ты ночью как жалеешь? Наверное, хватишь раз, он без бою и сдается". А она мне: "Какие-то Вы, мама, страсти говорите". А я ей: "Это ты на руках страсти отрастила!".
Слово "жалко" попутчица вставляла везде, где ни попадя, особенно часто, вспоминая интимные подробности своей богатой на события семейной жизни. Пунцовые щеки Горилики в эти минуты, казалось, просвечивали сквозь вуаль. А старушка продолжала рассказ про свою тяжкую долю:
- Внуков мне жалко. Я детей всегда жалела. У меня-то трое мальчишек, а у матери нас шесть девок было: четверых схоронила, да мы две. А я ей говорила: "Ты плохая мать! Ты холодная! А я своих любить буду!"
Напоследок, уже выходя, старуха одарила Горилику житейской мудростью:
- Молодость быстро пролетит, зрелости сколь-то и будет, а зато старость все по капле отмерит.
