Дом Евы [litres] полностью

Тыльной стороной ладони Элинор вытерла нос – ее очень смущало, что из него течет. Обхватив себя руками, она принялась покачиваться из стороны в сторону. Когда Элинор узнала, что беременна, она даже не хотела этого ребенка. Ощущение безнадежности и потери, вскипевшее сейчас внутри, ее очень удивило. Ей бы радоваться, что вся ее жизнь не перевернется вверх дном. А вместо этого она почувствовала себя опустошенной, и из этого опустошения вызрел гнев.

– Что сказал врач?

– Что твое и твоей мамы желание сбылось.

– Что?

– Ребенка больше нет, – с трудом выговорила она.

– Нет! Не может быть!

– У меня был выкидыш, так что ты можешь с достоинством отступить. Не нужно играть свадьбу, ты можешь вернуться к своей запланированной идеальной жизни, – выпалила Элинор.

Уильям изумленно прикрыл рот рукой.

– Что же случилось?

– О, такое случается чаще, чем ты думаешь, – холодно произнесла она. – Ты вообще хотел ребенка, Уильям? И всей этой свадьбы? – Она скинула его руку со своего колена.

– Что? – Он посмотрел на нее с изумлением.

– Ты меня слышал. Ты его вообще хотел?!

– Малышка, успокойся. – Он взял ее руку и крепко сжал. – Конечно, сначала я удивился, но потом начал предвкушать нашу с тобой совместную жизнь. А что, разве ты нет?

Конечно, она тоже это предвкушала. Свадьба с Уильямом стала бы самым важным событием ее жизни. Удачный брак и будущее с доктором, который ее любит и сумеет обеспечить им хорошую жизнь, – о таком можно только мечтать. И не с каким попало доктором, а с Уильямом, которого она глубоко и искренне любила. Разве не этого хотела каждая девушка в Говарде? Разве не затем родители посылали их в престижный негритянский колледж, чтобы получить хорошее образование и встретить человека, которого можно полюбить и построить с ним хорошую жизнь? Тут у Элинор начался новый приступ колик, и она охнула.

Уильям потянулся к ней.

– Чем тебе помочь? – Он посмотрел на нее с нежностью, потом притянул к себе и обнял. Элинор сдалась; она позволила ему обнимать ее, пока у нее наконец не прорвались давно зревшие где‐то в груди рыдания. Она потеряла ребенка. Ребенка, которого они создали вдвоем. Она вся дрожала.

– Прости. Мне кажется, что я тебя подвела, – слабым голосом произнесла Элинор. – Я даже не знаю, как теперь быть…

Уильям вытер большим пальцем слезы у нее под глазами.

– Я тебя так просто не отпущу, Элинор. Я тебя люблю и по-прежнему хочу на тебе жениться.

Глаза у нее заблестели. Разве она заслужила такого хорошего и доброго человека?

– Можем еще раз попробовать. Все будет хорошо, вот увидишь. Я обещаю.

Это прозвучало очень утешительно, но Элинор не вполне была уверена в его правоте. В чем она действительно была уверена, так это в том, что он ее не знает. Недостаточно хорошо знает, чтобы давать такие обещания.

Летняя подработка перед последним классом школы у меня состояла в том, что три утра в неделю я помогала тете Мари делать большую уборку в «У Кики». Тетя от души ненавидела хозяйственные дела, но местный делец, для которого она принимала ставки, месяц назад попался полиции во время рейда, и ей надо было чем‐то заменить этот доход.

– На улицах напряженно, – сказала мне тетя, – и я не знаю, кто может начать болтать, так что лучше пока не высовываться. Заняться чем‐то еще.

Чтобы нам продержаться, она согласилась на предложение хозяина «У Кики» убирать заведение, а мне платила пятьдесят центов за смену в качестве ее помощницы. Я надевала испачканную краской футболку и спортивные шорты и протирала столы и стулья, а тетя отмывала пространство за барной стойкой. Пока мы работали, она подпевала песне Фэтса Уоллера «Веду себя прилично», звучавшей из музыкального автомата.

– Будешь подметать, углы как следует вымети, – крикнула она из-за барной стойки. Тетя сняла с полок все бутылки с выпивкой и теперь протирала зеркало высотой во всю стену смесью жидкого мыла, белого уксуса и воды. Полки красного дерева она полировала маслом «Мерфиз ойл». Я окунула метлу в мыльную воду, в которую капнула пару крышечек нашатырного спирта. Когда я наклонилась, чтобы выжать метлу руками в резиновых перчатках, у меня закружилась голова и появился позыв к рвоте. Я оперлась рукой на ближайший деревянный стол и несколько раз отрыгнула, чувствуя во рту кислый вкус.

Промасленная тряпка тети Мари скользила по поверхности барной стойки, но при этом она не сводила с меня глаз.

– Я ведь говорила тебе насчет игры с огнем, а? Вот ты и доигралась.

Ее прямота раздражала не меньше, чем покрасневшая и натертая кожа у меня под хлопчатобумажными трусами. Я сама была виновата – слишком часто и сильно там терла, пытаясь обнаружить следы месячных.