Дом Евы [litres] полностью

– Пока сможешь. – Я отодвинулась, вжавшись в сиденье. – Ты что, не знаешь, что нам по закону нельзя быть вместе? А что, если твой отец узнает? Или мистер Гринуолд? Проблемы они устроят мне, а не тебе.

Ему явно было не по себе.

– Они не такие, и потом, ситуация меняется, Руби. Газеты не только ты читаешь. Всего несколько месяцев назад Верховный суд Калифорнии счел, что запрет межрасовых браков нарушает Четырнадцатую поправку, и отменил его.

– Это только один штат, и он на другом конце страны.

– Но это вопрос времени, а если надо, сбежим в Калифорнию. Слушай, не сходи с ума.

Руки у меня дрожали. Шимми был самый славный парень, которого я только встречала, добрый и сердечный, но что бы я ему ни говорила, сколько бы фактов ни приводила, он не поймет. Он не может понять, как я живу, как хожу в школу, где учебники всегда потрепанные, с отсутствующими страницами, а в туалетах из крана редко течет вода. Он не представлял, каково это – ложиться спать голодным, включать свет и видеть, что мыши погрызли твой ужин и оставили какашки, которые тебе придется убирать; каково это, когда приходится целовать бойфренда матери, чтобы получить деньги на проезд на учебу, которая может принести тебе стипендию в колледж, а эта стипендия нужна, чтобы не мыть всю жизнь туалеты, как твоя мать. Туалеты белых людей.

Я знала, что если я не покончу с этим сейчас, то не покончу никогда.

– Мне пора. Береги себя, Шимми. – Я открыла дверь машины, вышла из переулка и взбежала по лестнице, прыгая через ступеньку.

Разбитое сердце напоминало о себе, словно щелкавшая о кожу резинка. Я хотела, чтобы в наших с Шимми отношениях все шло нормально и беспроблемно. А поскольку так невозможно, надо было избавиться от чувств к нему.

Тетя Мари принесла мне кусочек торта с чьего‐то дня рождения в клубе, но когда я открыла холодильник, чтобы его достать, в дверь застучали.

– Шимми, иди домой. – Я захлопнула холодильник ногой.

– Пусти меня.

Не обращая на него внимания, я вилкой подцепила из пластикового контейнера кусочек желтого торта с белой глазурью и поднесла к губам.

– Пожалуйста. Ты же не хочешь, чтобы я прямо тут устроил сцену.

Торт был на вкус как влажная губка, и я выплюнула его в раковину.

– Руби. – Он позвал меня по имени, и как будто магнит подействовал на меня через дверь и притянул к себе. Мои пальцы словно без моего участия отперли три замка и отодвинули цепочку.

Шимми держал шляпу в руках.

– Я не знаю правильных ответов. Я не знаю, как сделать, чтобы у нас все получилось. Я просто знаю, что не могу без тебя жить и готов ради наших отношений сделать все, что понадобится.

Он протолкнулся в квартиру и закрыл за собой дверь.

Мы стояли нос к носу и глядели друг на друга в упор.

– Я люблю тебя, Руби.

И вот мы уже целовались.

– Мне все равно, кто об этом знает. – Он взял меня за щеки своими сильными руками, вцепился мне в волосы. Когда мы соприкоснулись губами, между ними словно пламя занялось, всю мою кожу стало покалывать, но голоса становились все громче: «Черномазая. Сидите в своем районе. Теперь придется душ принять. Ты не можешь с такими дружить».

Я отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

– Ты знаешь, чем моя мать зарабатывает себе на жизнь? Убирает за богатыми белыми. А твоя мать чем занимается?

– Она домохозяйка, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

– То есть не работает. Она сама убирается в доме или кто‐то к вам ходит убирать?

Шимми густо покраснел.

– И наверняка женщина с цветом кожи как у меня.

Он отвел глаза.

– А что скажет твоя мать, когда поймет, что ее сын, ее гордость и радость, влюблен в дочку прислуги?

– Руби, давай решать проблемы по мере их поступления. Зачем ты хочешь уничтожить наши отношения?

– По мере поступления? Шимми, эта проблема уже существует, и лучше нам прекратить, пока она кого‐то не раздавит, а именно меня.

У Шимми были такие ясные глаза, такие искренние и полные надежды. Он отчаянно хотел, чтобы мы были вместе. Но мир показал мне, что наши желания не имеют значения.

– Так будет лучше, Шимми. Просто уходи.

Он стоял и смотрел на меня, но я больше не встречалась с ним глазами. Потом он залез в карман, достал что‐то, положил на кухонный стол и молча открыл дверь.

Я слушала его шаги, наблюдала через окно, как он направился в переулок, потом услышала, как уехала его машина. Улица опустела. Я подошла к столу и взяла коричневый бумажный пакет, который он оставил. Внутри был антикварный гребень для волос, украшенный похожими на рубины гранатами.

Я прямо услышала, как он говорит: «Рубины для моей Руби». Гребень был и правда красивый. Я вставила его в волосы и посмотрела на себя в зеркало, висевшее в ванной, над фаянсовой раковиной с потеками. Из зеркала на меня уставилось багровое лицо той белой женщины. Черномазая.

Я вынула гребень, побежала в кухню и бросила его в мусорное ведро. А потом с треском захлопнула крышку. И еще раз, и еще раз.