Дом Франциса Шарка полностью

— Да, Ген. Вот именно попробую. Но я не обещала тебе, что приобщусь. Ты упомянул, что неправильно работать сверхурочно и много общаться со знакомыми. Так ещё я занимаюсь спортом, имею высшее образование, люблю смотреть лёгкие нерелигиозные фильмы — и что же, теперь…

— Перестань юродничать! — спокойно, но жёстко прервал её Геннадий. — Тебе необходимо отказываться от всего этого и многого другого, чтобы стать чистой души человеком. Не подводи меня, хорошо?

— Милый, я не принадлежу к твоей организации. Извини, но ты не можешь мне приказывать, — Инна развела руками.

— Ты мне жена или нет?.. Я имею ввиду, мы близкие с тобою люди или нет? Что-то невидно этого.

Инна глядела на него внимательно и, впервые за время их семейной жизни, действительно недоверчиво.

— Тебе необходимо стать чистой души человеком, — повторил Гена, всё приближаясь к женщине. — И нашему сыну тоже, — он указал на комнату Евгения, где Женя находился в данный момент. — Вы должны понять, что молитва — это смиренный разговор с Богом. Хотя Иегова безмерно велик и могущественен, он слушает наши молитвы! Вы с Женей должны регулярно молиться Богу. Молиться нужно только Богу — Иегове, а не кому-то другому. При этом все молитвы следует произносить во имя Иисуса.

— Гена, пожалуйста, не нужно заходить слишком далеко. Я многое тебе прощала и, вопреки всему, даже считала, что понимаю тебя. Но теперь говорю уверенно: давай уважать мнение друг друга и быть благоразумными, хорошо?

— Ты права. Я и говорю о благоразумии. — Он, приблизившись к Инне вплотную, схватил её за плечо. — Не предавай меня. Я не хочу лишний раз повышать голос и поднимать руку на тебя и нашего сына. Не вынуждай меня, хорошо?

— Отпусти её! — раздался спокойный, уверенный и строгий голос Евгения. Женя схватил руку Гены и сбросил её с плеча мамы. Несмотря на разницу в возрасте (Геннадию было тридцать четыре, а Евгению — пятнадцать), они были одного роста.

— Ты, глупец! — прикрикнул отчим, глядя в лицо пасынка. — Ты ещё руку на меня подними, сопляк! С таким поведением тебе спасения не видать как собственных ушей, понял? Ни тебе, ни твоей матери… Вы не попадёте под апокатастасис и у вас не будет шанса унаследовать вечную жизнь на небе!

— Ты знаешь, кто такие Саттвикасы? — будто игнорируя словесный выпад Гены, спокойно, собранно и по-прежнему уверенным, строгим голосом молвил Женя. — Есть очень интересная книга Генри Миллера «Аэрокондиционированный кошмар», где сказано, кто такие Саттвикасы… Величайшие люди мира прошли незамеченными. Мы знаем Будду и Христа, но они — герои второго порядка в сравнении с теми величайшими, о которых мир не знает ничего. Сотни таких неведомых героев жили в каждой стране, трудясь в молчании. В молчании живут и в молчании уходят; наступает время, и их мысли находят свое выражение. Наиболее возвышенные люди не гонятся за тем, чтобы прославляли их мудрость, они не создают себе имён. Они оставляют свои идеи миру; они ничего не хотят для себя, не создают ни школ, ни систем своего имени. Это было бы противно их природе. Они — чистые Саттвикасы, которые никогда не возбуждают общего интереса, но просто растворяются в любви… Так вот, ТЕБЕ и ТАКИМ, как ты, Саттвикасами никогда не быть в принципе. Знаешь, почему? Вы обвешиваетесь дурацкими шаблонами, словно новогодние ёлки игрушками и гирляндами, и навязываете всем свои «хотелки»… именно НАВЯЗЫВАЕТЕ — и неважно, прикрываясь ли религией, философией, духовностью, моралью, или просто тем, что кто-то виноват, потому что вам всем хочется кушать… Скажи мне, Гена, ты чётко понимаешь, чем отличается понятие «институт» от понятия «институционализация»?

Геннадий в свою очередь ответил цитатой, бесцеремонно уперев указательный палец в грудь Евгению:

— И пойдут сии в мýку вечную, а праведники — в жизнь вечную («От Матфея»). Одумайся, Женя, ты ещё слишком юн и недоразвит, чтобы вести себя подобным образом с теми, кто умнее и лучше тебя знает, что именно тебе надо, а что нет. Праведники должны пойти в жизнь вечную, а грешники — на вечные мучения…

Едва Гена хотел ещё что-то произнести, как Женя его перебил: