То, что он опоздал к началу с таким трепетом ожидаемой грозы, была, в основном, его собственная вина, но винить хотелось болтавшуюся непонятно где девицу. Вот зачем, спрашивается, торчал на балконе, дожидаясь, когда она соизволит явиться в дом? Однако когда тетушкина помощница ворвалась в дверь, будто бежала от ливня в ужасе, Алард испытал очередное странное (что ж, такой уж день) чувство — облегчение.
И это были еще не все нелепости. Инцидент в столовой, куда проголодавшийся после поздней прогулки лорд Эдсель заглянул наобум, стал лишним подтверждением, что устоявшийся в доме порядок нарушен окончательно и бесповоротно.
Если окружить себя делами, переживать о пережитом будет некогда.
Я провела грозовую ночь так же, как прочие до нее. Какие-то были более спокойными, какие-то как эта, когда мне не удалось полностью отгородится от назойливого прошлого, и оно в очередной раз явилось взыскать за содеянное. Оно, он. Просто теперь я буду знать, что окошко в ванной тоже нужно проверять.
Мадам Дастин отметила утром и помятый вид, и запавшие от бессонной ночи глаза, но ни слова не сказала о неубранной со стола посуде и моей забытой там же шали. В столовой и правда был порядок, я просто отнесла туда завтрак, как обычно. Поглядывая на вход, поиска шаль, надеясь, что она лежит где-то на кресле. Но, наверное, служанка, что приходит рано утром протирать пыль и поливать цветы в больших вазах в простенках между окнами, все убрала. И посуду, и шаль. В первый день я еще ждала, что шаль мне вернут, но никто не пришел. И я немного тревожилась, а потом решила, что могу теперь позволить себе новую, и перестала.
Здесь как-то удивительно быстро забывались тревоги. Несмотря на рассказываемые о хозяине страшилки, в доме было спокойно. Или просто я привыкла, легко приняв предложенный ритм? Размеренный, неспешный.
С лордом Эдсель мы лично никак не пересекались. Иногда я видела его силуэт в саду или тень на балконе, не больше. В те моменты, когда он находился в холле или в столовой, шел в кабинет или в библиотеку, или к себе в комнату, я была чем-нибудь занята в другой части дома, или гуляла, или ездила с мадам на рынок.
Через день после моей злополучной бессонной ночи мы как раз отправились на рынок. Лексия оставила меня у экипажа, которым правил всегда будто спящий на ходу Ганц, а сама пошла в лавку бакалейщика, забрать заказ и обговорить новый. Я побродила рядом, потом для порядка сказала Ганцу, что отойду ненадолго и направилась к открытому прилавку, с которого торговали легкими платками и воздушными шалями. Выбор оказался неплох. Продавец сначала ждал, затем понял, что я никак не определюсь, и куда-то отлучился. Я же в раздумьях перебирала цветные, отороченные кружевом и целиком из него выполненные изделия местных и не только мастериц и не услышала, как сзади кто-то подошел.
— Вот эту, жемчужно-розовую, — раздался над моим плечом знакомый голос с хрипотцой.
Я вздрогнула от неожиданности, оступилась и наступила тому, кто стоял позади, на ногу. Дернулась, чтобы отойти, но он сделал то же самое. Жаль, сторону, куда отходить, мы выбрали одну.
Что же, теперь я точно знаю, что у Аларда Эдселя каменной твердости не только грудь, но и подбородок. Надеюсь, он не прикусил себе язык, потому как я — прикусила. И страдала сейчас не только от неловкости, но и от боли в затылке и на кончике языка. Может и к лучшему, меньше глупостей наговорю. Но извиняться все равно придется.
— Лорд Эдсель…
— Это мне кара за непрошеный совет, видимо, а вам за рассеянность.
— Добрый день. Извините.
— Вы за добрый день сейчас извиняетесь или за подбитую челюсть и отдавленную ногу?
Снова, как ночью в столовой, отчаянно захотелось зажмурится. Было ужасно стыдно. Когда я умудрилась сделаться такой неловкой?
— Я не извиняюсь. Я…
И косноязычной. И слова забываю. Очень вовремя…
— Однако. И не собираетесь?
— Собираюсь! — от отчаяния я недопустимо повысила голос и почувствовала, как щекам стало горячо.
— Тогда повернитесь, наконец, лицом, или думаете, что раскаяние на спине будет выглядеть выразительнее?
— Вы же против, чтобы на вас смотрели.
— Сейчас не против. Сейчас сюда половина рынка смотрит. Вас жалеют, восхищаются вашей стойкостью и немного завидуют, а на меня смотрят и гадают, я вас прямо тут целиком сожру или надкушу и утащу в омут порока и ужаса.
— И разврата, — ляпнула я. Оказывается, прикушенный язык еще не гарант того, что вы не наговорите глупостей.
— Повернитесь же. В конце концов это невежливо, говорить о разврате, повернушись спиной к собеседнику. Мне нужно понять, вы так шутите или это предложение?
— Это не предложение, это выражение такое. Говорят омут порока и разврата, — сказала я, поворачиваясь и продолжая краснеть, но нашла в себе смелость не только не зажмуриться, но и в глаза посмотреть, в лицо. Половину лица. Вторая оказалась скрыта гладкой белой маской с золотыми завитками узорами на щеке и вокруг прорези для глаза. Глаза были серые, светлые, и на фоне по большей части темных волос и тронутой загаром кожи, выглядели почти прозрачными и капельку жуткими.