— Я знаю, вы с ней не в ладах.
— Но Нока определенно хорошая. Лю ее любит, хоть та и бесится от всех этих нежностей, знаешь? Но она так заботится о твоей матери. И об Энге.
Пальцы Фандера сильнее сжимают подоконник.
— Хорошая.
— Я рад, что
— Почему? Блин, почему вы… — и задыхается.
— Эй, хватит. — Дурная привычка Якоба — говорить «эй». Так делают славные парни: начинают разговор с междометий, чтобы привлечь внимание и расположить к себе. — Я знаю, что мы разошлись, но… мы помнили о тебе, Фан. Честно. И все исправимо, если ты захочешь.
Фандер улыбается, и его улыбка выглядит как снисходительный оскал.
— Если захочу, — кивает он.
— Захочешь, непременно.
Якоб знает что-то, чего не знает Фан, и это раздражает.
— Мы же захотели исправиться.
— Вот именно. Тебе не кажется, что момент упущен? Вам хватило смелости, а мне — нет, чего теперь ворошить прошлое? Все, я уже…
— Тебе тоже хватило смелости, — вдруг перебивает Якоб. — Пойти за своим отцом.
Фандер хмурится и смотрит на Якоба с подозрением.
— Стороны было две. На одной — мы, на другой — он. Мне кажется, в твоей голове все не так просто, как мы думаем.
Что бы ни значили его слова, Фандер им рад. Он благодарно принимает руку друга, а потом тот уходит с балкона. Эким, раскинувшийся под ним, невозможно огромен и завораживающе красив.
— Эй, вставай. — Нимея, сложив руки на груди, стоит над лежащим на полу Фандером и тычет его ногой в бок. Он щурится от яркого света, прикрывает лицо руками и кое-как переворачивается на спину.
Якоб ушел еще вечером, потому что на него не хватило места в крошечной квартирке. Лю и Нимея спали на диване, а Фандеру досталось место на пушистом ковре, зато с подушкой и тем самым шерстяным пледом, под которым вечером спала Нимея.
За весь вечер Нока не сказала ему ни слова и при любой возможности старалась держаться подальше. Она весьма любезно побеседовала с Пьюран в те короткие полчаса между вечерним и ночным сном, была улыбчивой и почти очаровательной. Только с Фандером она никогда такой не была, и приходилось следить за ней украдкой из своего угла.
И всякий раз, как взгляд Нимеи цеплялся за Фандера, она морщилась и плотнее сжимала челюсти, словно сдерживалась от крепкого словца. Хардин был явно лишним в доме Пьюран, и все его просто терпели.
Трижды за вечер разговор зашел про Энга. Трижды Нока менялась в лице и превращалась в тающее под солнцем маслице. Трижды сердце Фандера будто прокалывали ножом, да еще проворачивали его в ране, чтоб уж наверняка.
Фандер снова ушел на балкон и стоял там, занимаясь самовнушением, чтобы не возненавидеть окончательно и себя, и брата.