Умер Борис, когда его сыну – худенькому, краснощекому Елисею Борисовичу, едва исполнился год. Подхватил простое воспаление легких да и не выкарабкался. Хоронили полковника в Заречье. «Я его вот с такусенького вырастила», – утирала слезы Мила тонким мизинцем – красивая, строгая, темная челка убрана под бархатный обруч. Елисей Борисович все время плакал. Рина – бледная, с запутанными подросшими волосами, к Миле и к мертвому Борису близко не подходила, бродила между чужими могилами, укачивала плачущего Елисея. Аленка ходила вслед за Риной и мечтала о длинном имени, которое можно сократить. Сначала Аленка хотела, чтобы ее звали Елизаветой. Тогда можно было бы представляться всем Ветой. Всем – это Варьке, Вовке Солдатенкову, Владику Залевскому и городской Наде, когда та приедет на каникулы. Бабушка Соня и мама вряд ли согласятся звать Аленку не Аленкой. Потом Аленка передумала Елизавету на Валентину. Если зваться Тиной, можно распускать волосы и ходить на цыпочках грустной Русалочкой. Но Вовка и Владик над Тиной будут смеяться – про Русалочку они не читали, а речной тиной – скользкой и противной – кидались в Аленку и Варьку прошлым летом.
К могиле Бориса Рина подошла, когда пришло время кидать землю на крышку гроба. Комок Рина взяла большой, во всю ладошку. Перед тем как бросить, долго смотрела вниз – будто прицеливалась. Елисей замолчал и длинно-длинно всхлипнул. Рина легонько замахнулась и бросила комок в яму – словно подкинула улетевший мячик.
На поминки Рина не пошла, но на поезд все равно опоздала. Аленка видела в окно, как Рина сгорбленной тенью сидела на лавочке у дома Бориса. И видела, как Мила открыла калитку. И как Рина с Елисеем на руках нырнула в эту калитку. Уснула в ту ночь Аленка поздно – думала, что же Мила сделает с Риной – повыдирает космы или, может быть, вообще убьет. Думала Аленка и о том, пожалеет ли Мила Елисея – маленького, с красными щеками. Если бы Мила была Елисею мачехой, она отнесла бы его в лес, зверям на съедение. Но никакой мачехой Мила не была. Мила вырастила Бориса – Елисеевского папу, а значит, и самого Елисея Мила тоже чуть-чуть вырастила.
Чтобы достать гостевое белье, Мила ставит табуретку. Фотография безусого лейтенанта падает на пол лицом вниз. Мила слезает с табуретки, поднимает фотографию, водит пальцем по исчезающим чернильным буквам «Людмиле от Бориса на долгую память», переворачивает и долго смотрит на спящего в большом кресле Елисея. «Не похож», – вздыхает Мила, достает из погреба холодную, с крупинками земли на запотевшем стекле банку грушевого компота и зовет громким шепотом: «Садись за стол, Екатерина».
Москвич написал, что приедет в июле. Аленка верить боялась и рассказывать никому не стала, даже Варьке. Но перед сном представляла, какой он. Чаще всего москвич представлялся в шляпе, всегда высоким, иногда в светлом пальто, иногда в плаще с поднятым воротником. Аленке немного мешало имя – Андрей, слишком простое для человека, который всю жизнь живет в Москве и, скорее всего, был в Мавзолее.
Москвич Андрей приходится родственником дедушке Ване, а значит, и бабушке Соне, и Аленкиной маме, и самой Аленке. Родственником Андрей приходится дальним. Не настолько дальним, чтобы не слать открытки со снеговиком на санках и пожеланиями нового счастья, но достаточно далеким, чтобы не поздравлять с Первомаем. Фотографии Андрея в пухлом темно-зеленом альбоме не нашлось, хотя незнакомых Аленке людей в бабушкином фотоальбоме больше, чем знакомых. «Вот бы правда приехал», – загадывала Аленка, складывая ровной стопкой открытки со снеговиками. «Приедет, куда денется», – обещала бабушка, споро орудуя спицами. Бабушка вязала для москвича свитер – крупной вязки и размера крупного.
Аленка для гостя нарисовала картину на память: дом на два окна, рябина и лавочка. На лавочке сидит бабушка Соня, рядом Шарик. Коричневая тропинка прямо от дома ведет к лесу, по тропинке шагает Аленка с корзинкой. У бабушки Сони круглое лицо и фартук с васильком на четыре лепестка, Аленка в платье с широкой, шире тропинки, юбкой. Такого платья у Аленки нет, как нет у бабушки фартука с васильком, и лес начинается только через три улицы от дома, но в старом журнале с чердака Аленка видела картину, на которой дома точь-в-точь как в Заречье, а крайний – с открытым чердаком и с лестницей. Такая же лестница – деревянная, на восемь перекладин, ведет и на Аленкин чердак. Еще на картине были люди – мужчина и женщина, самые обыкновенные: мужчина в рубашке и штанах, женщина в платье. Только эти обыкновенные люди не шагали по тропинке, а летели над крышами домов, над серым некрашеным забором, над открытым чердаком и над лестницей в восемь перекладин. Аленка знает, что люди не летают, но эти летели, и вместо четырех ног у них было три, и на двух ногах были туфельки с пряжками и маленькими каблучками. Глядя на картину, ей хотелось пожалеть Шарика и заплакать. А еще хотелось туфельки – с пряжками и с каблучками.
