Госпожа Волни вышла. Чтобы немного улучшить настроение пожилого господина, который ему импонировал своими знаниями, опытом и душевной стойкостью, Томас вернулся к его предкам. Скажите, может, вы подготовили и записали историю своей семьи? Ее в любом случае следует опубликовать. Я вам это говорю, как писатель и издатель. Поверьте, такой материал никто не упустит. Издатели будут гоняться за ним. Единственное, не разрешайте, чтобы кто-то хозяйничал в тексте. Такие данные просто требуют руки внимательного историка, каким являетесь вы… Едва Милан в переводе произнес слово «историк», Волни выкрикнул: Nein! Ich bitte Ihnen! Ich bin nicht![16] Скажите ему! Я не историк. Я композитор! Ein Komponist! Wissen Sie was heist das! Komponist! Wie Mozart! Mozart![17] Затем в ярости схватил с полки футляр со скрипкой, несколько раз постучал по нему пальцами, а рукой изобразил, как будто играет, чтобы собеседник раз и навсегда вбил в свою голову, кто он такой, профессор Волни. Ich spiele die Musik[18]… ла-ла-ла-ллаааа!
He понимая, почему его комплимент был так плохо принят, Томас подошел, без слов нежно принял из его рук футляр, открыл, бережно достал скрипку, прислонил к плечу, прижал подбородком и несколько раз провел смычком по струнам, чтобы настроить, подкручивая колки.
Госпожа Эмилия и Геда застали странную картину. Все смотрели на Томаса в сильном недоумении, даже Тесса. Он низко поклонился профессору, затем его супруге и, чтобы, наконец, заслужить расположение утомленного старца, тут же сыграл для него и его дамы, в сильном волнении, но, по всеобщему мнению, превосходно, два каприса Паганини, сначала номер 17, а после небольшой паузы и номер 24.
Старец вначале удивился, как и все остальные, но потом, когда понял, что человек все-таки умеет играть на скрипке, решил сесть и послушать. Вначале он слушал внимательно, затем с воодушевлением, чтобы в конце встать и обнять его. Аплодировал ему от всего сердца. Да вы скрипач, возбужденно проговорил он, что же вы сразу не сказали. В тот же миг ему было прощено все. И Масарик, и Броневская, и все остальные промахи. Наконец-то эти двое вступили на общую территорию, без незнакомых имен и дат. И почему этот вечер не начался именно так, тихо сказал профессор своей жене.
Он действительно жаждал хорошей живой игры. Настоящие мастера в его городке больше не давали концертов (у этой медвежьей власти нет ушей, чтобы их слушать), для поездок он был уже слишком стар, а ученическое скрипение вызывало у него только головную боль. Небольшое утешение давало прослушивание радио и пластинок на проигрывателе «Грюндиг», привезенном Гедой из Германии, пластинки тоже он ему покупал, но это, правда, далеко не то же самое. С тех пор как умер его хороший друг, Карло Паржик, сам он больше не играл. И не с кем, и не для кого, говорил он с чувством покорности судьбе, забывая в те минуты, что и его жена, и невестка преподают музыку, а также весьма неплохие пианистки. На самом деле, руки уже потихоньку начали его подводить, но он не хотел это признавать.
Томас был поистине поражен качеством инструмента, и тут же принялся со знанием дела расспрашивать о его происхождении. Волни только загадочно поднял руки и растопырил пальцы, и молча смотрел на него, что Томас понял как цифру десять, вот только ему было непонятно, десять чего. Ольга воспользовалась этой краткой передышкой и пригласила всех к столу, который, как она сказала, был накрыт еще до концерта, но у нее рука не поднялась прервать это редчайшее удовольствие, устроенное господином. — Вы чудесно играли, — обратилась она к Томасу, — огромное вам спасибо. Прошу вас, указала она на двери в столовую. Если бы не приглашение к ужину, профессор ему прямо тогда рассказал бы историю скрипки, которую столь восторженно хвалил Томас, чем искупил все свои бывшие, да и будущие грехи и приобрел индульгенцию, его не будут называть невеждой и ослом, а этого у старого композитора было не так легко добиться. Ему даже, о чудо, и немецкий Томаса вдруг стал более понятен, и больше он его столь резко не прерывал исправлениями. Рассказ о скрипке и известном скрипичном мастере дождался следующей встречи, последовавшей в недалеком будущем. А теперь они отправились на ужин, который уже никак нельзя было откладывать.
Удивительный человек, говорил Дошен Тессе, когда они шли по длинному широкому коридору к столовой. Только таким и должен быть настоящий профессор. Никому не может ничего объяснить, без того чтобы предварительно не отругать, почему он этого еще не знает. Да, очень милый, согласилась Тесса, усаживаясь за стол, ломившийся от различных яств. Боже мой, да это настоящий пир, добавила она.
