Она хотела сказать ему, что это ошибка. Она — не Анна Мещерская, это просто для репортажа! Но в последний момент Ася засомневалась: может, и не рушить иллюзию, чтобы ее видео получилось скандальней? Она не ответила ему, не произнесла ни слова, а потом стало слишком поздно. Мужчина плеснул ей что-то в лицо, развернулся и бросился прочь.
Ася не сразу поняла, что происходит. Сразу — нет, не поняла вообще. Казалось, что это просто вода, обычная, прозрачная, даже не грязь какая-нибудь или та мерзость, которой обливают своих жертв извращенцы. Но потом стало ясно, что все намного хуже.
Пришла боль. Асе казалось, что ее кожа пылает открытым пламенем. Она закричала, прижала руки к лицу, чтобы потушить огонь, однако безуспешно. Потому что кожа не горела, было лишь чувство, что она горит, с каждым мгновением все сильнее, так, что уже и терпеть нельзя… Она терла лицо руками, надеясь хотя бы ослабить боль, но тщетно, ее кожа будто исчезала, мышцы немели, крик летел к ночному небу.
Другая бы не поняла, что произошло, не догадалась бы. Но Ася была журналисткой, она еще во время обучения написала не одну криминальную новость. Сейчас она словно оказалась в одной из тех историй, от которых раньше содрогалась. Она сочувствовала тем несчастным, но верила, что ее это не коснется, никогда… до сегодняшнего дня.
Какой-то безумец облил ее кислотой, приняв за Анну Мещерскую.
В этой квартире жизнь и смерть стали соседками. Они вселились в одни стены, сроднились и не готовы были расстаться. Жизни принадлежала большая часть пространства: две комнаты из трех, коридоры, кухня, ванная. Там было светло, то и дело попадались детские игрушки, царил умеренный беспорядок, который и бывает рядом с людьми. На окнах стояли живые цветы, а на стенах появлялись новые фотографии.
В комнате, принадлежащей смерти, время замерло. Здесь правил бал идеальный порядок, как в музее, все вещи лежали строго на своих местах — и только старые, ничего нового сюда давно уже не приносили. Целый угол был отдан снимкам, перетянутым черной траурной лентой. На подоконниках стояли вазы с искусственными цветами, обесцвеченными солнцем. От них пахло дешевым пластиком.
Такой была квартира семьи Челищевых — матери и сестры Евы Майковой. Ее старшая сестра сумела прийти в себя после недавней трагедии, у нее и выбора-то не было: она заботилась о трех маленьких детях одна, без мужа, у нее не оставалось времени скорбеть. А для матери этот месяц ничего не решил, она будто только что вернулась с похорон и принесла смерть с собой, в эту душную маленькую комнату.
Изначально Анна шла сюда, чтобы поговорить с матерью — кто знает своего ребенка лучше? Но это оказалось невозможно. При упоминании Евы пожилой женщине становилось плохо, она едва не теряла сознание, ее пришлось срочно уложить в кровать.
И тогда на разговор с ними согласилась старшая дочь, Лина. Похоже, работа и забота о доме оставляли ей не так уж много времени на общение, и она не отказалась бы от любых собеседников. При этом имя Евы вызывало у нее совсем не скорбь — она злилась на сестру даже сейчас, когда смерть разделила их непреодолимой чертой.
Анна уже догадывалась, почему. Сестры Челищевы были совсем не похожи. Ева — изящная, очень красивая, настоящая куколка. Лина — крупная, полная, неухоженная и издалека похожая на мужчину. К тому же, она была старше всего на пару лет, а казалось, что на целую жизнь.
Зато если Еву все знакомые описывали нервной, почти истеричной, то Лина была спокойна, как танк, даже в своей злости.
— Знаете, кто-то должен был сказать правду о ней, — тихо сказала Лина. — Я сразу не решилась… Нас же как учили? Про покойников говорят или хорошо, или никак. Вот и я никак не говорила. Но посмотрите, что в итоге! Евы нет, а мама до сих пор в каком-то трансе. Эта избалованная принцесса даже с того света вредить умудряется!
Они устроились на кухне, чтобы не беспокоить детей и пожилую женщину. Кухонька была совсем крохотной, стульев оказалось всего два, на них устроились Лина и Анна. Леон остался за спиной у своей спутницы, и ей от этого было спокойней. Она и сама не бралась объяснить, почему… В этом деле все стало слишком странным. Подражатель начинал казаться ей призраком, который всех их обвел вокруг пальца. Она не знала, чего от него ожидать, на что он вообще способен, и лишь присутствие Леона позволяло по-прежнему не бояться его.
