Но этот «монтажник», легко орудуя шуруповертом, прикрутил и вторую мою руку, прижатую к стене, а когда отпустившие меня шагнули в стороны, и я повис на этих болтах как кусок мяса, (ноги меня не держали совершенно), ему показалось, что конструкция получилась не совсем устойчивая. Поэтому, он дав знак, чтобы меня вновь приподняли, спокойно, словно в кусок деревяшки, вкрутил мне еще по саморезу в бицепсы, так что я уже охрипший от криков снова завопил на весь дом. Боль была такой, будто меня пропускали через мясорубку. Казалось, эти винты входят мне прямо в мозг, наворачивая как нитку на катушку, все мои раскаленные от сумасшедшей боли нервы. Особенно трудно было сдержаться, когда эти драные железяки, со страшным хрустом прогрызали кости. Я очень хотел отключиться, но как назло, сознание не желало покидать меня, так, словно хотело по подробнее запомнить все что делали со мной эти (милые блюстители законности).
Когда меня наконец, оставили болтаться на этих железках, я вдруг, почувствовал накатывающий вал эйфории.
Неожиданно, боль, эта страшная, всепожирающая боль, стала моим лучшим другом, любимой девушкой, матерью, ласкающей свое дитя.
Я думал в тот миг, что умираю, поэтому улыбнувшись кровавыми губами своим мучителям, произнес сипящим шепотом:
— Столько возни. И ради чего? Можно было проще.
И тут, стоявшего в метре от меня Али словно прорвало:
— Ах ты, сын блудной ослицы! Ты хочешь проще? Да я тебя месяц здесь продержу! Ты будешь умолять меня, чтобы я вкрутил тебе такую же штуку в сердце. Ты будешь кровью под себя ходить. Но медкибер, которого я подключу, не даст тебе умереть. К тому же, он запрограммирован на постоянное сохранение сознания. Чтобы ты все! Все прочувствовал от начала и до конца! Так что проще не будет! Не будет проще! Кто знает меня, тот слышал, как Али умеет наказывать непокорных! А ты! Грязная свинья! Посмел оскорбить меня! При моих нукерах! Поэтому я буду говорить с тобой при твоих девушках! И махнув кому то за спиной, повелел:
— Резо! Приведи-ка этих шалав! После с ними позабавитесь.
А спустя несколько минут, дверь открылась, и в комнату ввели троих, совершенно обнаженных, босых девушек, в одной из которых я сразу узнал мою Сьюзи. А когда их поставили у стены напротив, я узнал и других двух. Это были те самые зеленые, что пытались привести Сьюзи в чувства там в камере.
Девчонки глядели на меня совершенно дикими, сумасшедшими глазами, от чего я понял, они слегка не в себе, они до смерти напуганы, и находятся в неком пограничном состоянии, где все вокруг кажется лишь страшным бредом, кошмаром, созданным утомленной психикой. Их била крупная дрожь, стоя у стены и прикрываясь руками, они с ужасом глядя на меня ожидали продолжения. И это продолжение не заставило себя долго ждать.
Когда то давно, еще в той, такой далекой жизни, я учился в классе с одним, довольно непростым парнем, по имени Рамзан. Этот парень, переехал к нам в город, когда ему было 12, и появившись в нашем классе, сперва произвел впечатление весьма не презентабельное. Но спустя лишь пару лет, все изменилось. Он был истинным сыном гор, и походивший вначале на маленького, загнанного в угол волчонка, через пару лет, превратился в настоящего горного волка. Такой же смелый, открытый и преданный стае. Я не раз по школьным делам бывал у него дома, и отлично был знаком и с его родителями, и с младшей сестрой, темноглазой и пугливой Наной. Мы не раз с Рамзаном отбивали атаки сверстников, которые в битве стенка на стенку бывало, пытались доказать чей класс в школе самый крутой, и кто должен будет считаться у нас королевским классом, а кто рабами. Стоя порой, плечом к плечу с этим рослым малым, я знал: «кто-кто, а Рамзан не подведет. Лешка Рыжий, тот сразу деру даст, как запахнет жаренным, а этот черноглазый крепыш будет стоять до последнего».
Но когда мы с ним бывало, ссорились, и по дурости несли всякую чушь, этот, совсем еще юный приверженец традиций предков, сказал мне как-то после очередной перебранки.
— «Алекс, я все прощу тебе, но если ты, хотя бы раз скажешь что-нибудь о моей матери, как это заведено у вас у русских, мне придется тебя убить!»
И такая решимость была в его черных, антрацитовых глазах, такая уверенность, что я понял, «это его предостережение не простой пацанский треп».
Я конечно, сознавал, что это запрещенный прием, однако, давать целый месяц в распоряжение Али, я не собирался. Если этот Бармалей, в прошлой жизни был тем, за кого себя выдавал, все можно было закончить сразу и без мучений. Поэтому, собравшись с силами, я как мог громко, сорванными связками, просипел в лицо этому гаду такую фразу, от которой, Черного Али аж повело в сторону.
И когда в глазах этого горячего сына, далеких ныне гор, появился тот самый огонь, сотрясающей все его естество, я понял: «Вот и все. Лишь бы сработало. Лишь бы только сработало!»
