В восемь вечера на проходной в воинскую часть менялись часовые. В этот момент у них происходил обмен должностями. Один говорил: «Пост сдал!», и сразу становился свободным человеком в пределах воинского устава. Другой отвечал: «Пост принял!», и «загружался» ответственностью по полной в соответствии с тем же уставом. Он становился часовым! Потом один из них уходил, а другой провожал его взглядом. Именно в зтот момент мимо проходной прошли два пацанёнка. Один из них на мгновение остановился и вновь продолжил путь, оживлённо болтая с приятелем, который был повыше ростом. Через минуту часовой обратил внимание на небольшую коробку из под обуви, стоящую снаружи у проходной. На коробке карандашом детскими печатными буквами с ошибками было написано: «д-и-т-а-н-а-т-о-р-ы». Часовой объявил тревогу и через пять минут у проходной столпились сапёры.
Володя закончил третий класс. Родители решили, что он уже взрослый. Поэтому они спланировали ближайшие три месяца следующим образом: мама Марина опять уезжает в Ленинград, чтобы сдать сессию и получить тему дипломной работы. Папа Коля на «Пурге» идёт во Владивосток, где его корабль становится на профилактический ремонт. Сын Володя остаётся в квартире на две недели один под присмотром тёти Гали Эпштейн – соседки по дому. А потом она отправляет его в пионерский лагерь на Воробьином озере недалеко от Петропавловска. Далее: папа Коля приезжает в Ленинград и вместе с мамой они летят на самолёте в Сочи в санаторий. Сын Володя остаётся в лагере ещё на одну смену. Тётя Галя Эпштейн навещает Володю в лагере и возит ему туда конфеты в родительский день. Потом родители возвращаются и семья снова вместе. Точнее, возвращается мама, а папа – нет. Он летит во Владивосток, а когда попадёт на Камчатку – никто не знает. И он сам тоже не знает. Знает Адмирал, но он Володе не звонил и не докладывал. План был точно и до мелочей продуман, и пятого августа, как и предполагалось, мама Марина вернулась в Петропавловск, а уже на следующий день вышла на работу в свою аптеку.
Впервые оказавшись вдвоём за последние десять лет, Николай с Мариной вдруг оба поняли, как им не хватало этого отпуска вместе. Только он и она. И больше никого… Даже их единственного ребёнка… Они пропадали на пляже, обедали в прекрасной столовой санатория, а ужинали в лучших ресторанах Сочи, где пили вино и танцевали… Ездили в Мацесту и на озеро Рида. На комфортном маленьком теплоходе «Ракета» они дважды доплывали до Пицунды, где море было особенно прозрачным и ласковым, а в дельфинарии веселились забавные морские животные. Ни разу за всё время отпуска они не поссорились, и в какой-то момент Марина сказала себе, что прошлых ошибок не было. Всё, что однажды с ней случилось, не было ошибкой. Этого просто не было, не было! а то, что ей иногда представляется явью – это и есть ошибка. Она остро ощутила, что хочет быть с Колей всегда. Что любит его и… что хочет ещё одного ребёнка. Девочку… что не… Неожиданно воздуха стало не хватать…
«Что это? Я начинаю задыхаться уже не в первый раз, как только начинаю переживать или нервничать. Надо будет выбрать время и показаться врачу…».
Ночью ей стало по-настоящему плохо. Вызвали главного врача санатория, и он констатировал наличие признаков бронхиальной астмы – заболевания относительно нового, изученного плохо и, поэтому, поддающемуся излечению с трудом… Коля не отходил от жены ни на шаг, впитывая каждое слово главного. Он отчётливо осознавал, что его любимая Маришечка отдаст себя полностью, если он сам вдруг заболеет. Она будет неделями сидеть у кровати сына, если тот загриппует. Она понесётся в Ленинград при одном упоминании имени брата, чтобы оградить того от неприятностей. При этом к себе она всегда относилась наплевательски, оставляя заботу о своём здоровье на потом. Главврач дал много полезных рекомендаций. Подсказал, в какую клинику обратиться, если развитие болезни пойдёт в неправильном направлении. Предупредил о гормонах, которые порекомендовал принимать только, если все остальные средства уже исчерпаны и перестали помогать. И посоветовал переменить климат с влажного на сухой, желательно, крымский. К его словам Марина отнеслась с видимым вниманием… Внезапно ужалила мысль о наказании, которым «наградил» её создатель за грехи. То, что ей перестало хватать воздуха, она сопоставила с бальзаковской «Шагреневой кожей», где героя душила собственная кожа. С гибельным сочувствием к самой себе она вдруг подумала: «Ничего мне не поможет. Я знаю что это. Это расплата… Бедный Колюша. Он не переживёт, если я умру…».
