– Ну, не знаю… Такое с ним первый раз, честно говоря. Чтоб прям вот так сидеть и переживать сильно – никогда его таким не видел. Ммм… – Флидерин подумал некоторое время и все же отказался от идеи Труского, толком не взвешивая вся „за“ и „против“, а опираясь на внутреннюю интуицию. – Нет, я думаю пока не надо, посмотрим как он будет себя чувствовать завтра, а там уже решим.
– Окей, как знаешь.
Они пробыли с отцом вплоть до самого утра. Зевая, уже смыкая веки, оба не могли пойти спать. Несмотря на уговоры Флидерина подняться на второй этаж в комнату и уснуть, Труский не мог оставить друга в таком положении. Сам отец не позволял им уснуть и просил их никуда не уходить. Встретив теплый рассвет, лучи которого отсвечивались от снега и через окно попали на кухню, Флидерин, из зала смотря на эти лучины и видя состояние отца, которое оставалось прежним, принял тяжелое решение отвезти его в больницу. Труский был готов к этому и принял эту информацию с пониманием. Однако они не учли одного важного аспекта для успешного проведения этой задачи – это согласие отца поехать в госпиталь (скорее всего прямо к психиатру). Подозрение в этом пришло к Флидерину только после решения отвезти его – теперь стояла проблема посложнее.
– Нет, прямо ему об этом сказать нельзя. – советовал Труский, после обращения за помощью от Флидерина. – Надо что-нибудь придумать. Конечно придется обманывать…
Он размышлял над лучшим выходом из этой ситуации и без предупреждения, оговора с Флидерином сам подошел к дядя Гене с наигранной улыбкой, скрывающей за собой накопленную за ночь невероятную усталость:
– Дядь Гена! – Флидерин стоял рядом и следил за ходом действий. – Давайте сделаем так: покинем этот дом временно и найдем более безопасное место, например, мое жилище. Окей?
После этих слов отец с энтузиазмом и неожиданной ловкостью, скоростью движений подскочил со своего места и рукой поторапливал их быстрее осуществить слова Труского в реальность – план сработал идеально и Флидерин с восторгом и благодарностью смотрел на своего друга, который тем временем с гордостью улыбался, радуясь успешному исходу его слов.
Они вылетели из своей лачуги: дядя Гена и Труский буквально бежали к остановке, немного отставал Флидерин, задержавшийся закрытием входной двери.
– Все, все, дядь Ген, теперь просто ждем автобуса! – еле бормотал Труский с тяжелой отдышкой.
Того же нельзя было сказать об отце, чувствующему себя отлично после пробежки по глубокому слою снегу с широко распахнутой курткой, оголяя его домашнюю серую с оранжевым пятном от сока майку. В таком-то возрасте не только опередить молодого парня, но и остаться в лучшей форме, без чувства сильной изнуренности – это многого стоит, при этом, как и большинство глав семей мужчин, он не занимался никаким спортом и совершенно не следил за собой, о чем говорит круглый, волосатый живот, выпирающий из под майки. Труский искренне был поражен его энергичности, непонятно откуда взявшейся. Он смотрел на старика, на его быстрые, острые глазенки и только хотел улыбнуться, умиляясь увиденным, как сразу ему вдарила в голову мысль о возможном клиническом сумасшествии такого замечательного, жизнерадостного человека, переживающего в последнее время не самый лучший период своей жизни и теперь открывшийся перед ним кардинально другой стороной.
Флидерин еле ковылял ножками и с трудом добрался до остановки:
– Все, отец, не волнуйся, теперь мы в безопасности. Щас поедем к нему домой и там уже посмотрим че да как.
– Нет! Сынок, дорогой мой, ты даже представить себе не можешь как сильно ошибаешься-я-я! – он его по-отцовски схватил ладошками за лицо и, растягивая последнюю гласную, тряс его вперед и назад. – Да, спорить не буду, братец, сейчас их с нами нет. Вот прям щас, рядом с нами его – этого черта! – нет, тут я спорить не буду, солнышко. Но! Ты же не будешь отрицать, что он в любой момент может нагнать наши жалкие души и сделать ужасные вещи. Инфернальные вещи, во!
Флидерин и Труский смотрели на разыгрывающийся страшный спектакль, инкрустированный неожиданными речевыми поворотами отца и преобразованием тональности его голоса, сопровождающийся также сменой одной за другим различных говоров, наречий, которые в основном проявляли себя изменением произношение определенных букв. Оба друга не могли более следить с улыбкой за резкой сменой личности – даже вековечное ухмылка Труского не могла пробиться сквозь его тяжкие эмоции.
Отец не собирался и, казалось, не мог остановить своего монолога. Он не давал себя перебивать и, как порой делают самые скабрезные, хитрые дебатеры, покрывал своими бесконечными, порой бессмысленными, предложениями любые попытки людей вставить и свое слово. Даже выкрики Флидерина, который не мог уже переносить эту белиберду, не помогали, а Труский даже не лелеял наивных надежд каким-то чудом остановить льющийся поток мыслей дяди Гены.
