— Погуляйте, ребятки. Подышите свежим воздухом. Без вас управимся.
Посмеиваясь, они оделись и вышли из барака.
Тайга начиналась у крыльца. Рукой подать стояли темные стволы лиственниц. В паутине хвои над головой слабо мерцали звезды. Под обрывом белой громадой светилась при луне стылая, ледяная река.
За бараком поодаль горел чей-то костер. Они пошли к нему узкой тропкой.
Сложенный стенкой, из коротких бревен, костер горел недымно, но жарко, и на пихтовых лапах над ним блестели капли воды.
У костра сидел на бревне старик, узколицый, носатый, в тулупе с высоким боярским воротником, и держал на коленях винтовку. Рядом был погреб с висячим ржавым замком на двери.
— Здравствуй, дед, — сказал Демин. — Что сторожишь?
— Взрывчатку, — нехотя ответил старик, взглянув на Олю.
— А костер — не опасно?
Старик равнодушно зевнул:
— Что ему сдеется, аммоналу? В костер брось — не взорвется. Отсырел без дела.
— Стоит дело? — как бы невзначай спросил Демин.
Сторож не ответил. Наверное, из самолюбия. Сижу, мол, тут без надобности у ржавого замка, когда дело стоит; выходит, сижу попусту. Да и мало ли шляется по свету всяких людей — всем объяснять. Доставая кисет, он спросил:
— Баба твоя, стало быть? — Чутьем понял, что они не чужие друг другу.
Оля улыбнулась:
— Жена.
— А-а-а, — протянул старик и стал скручивать цигарку. — Закуривай, парень.
Закурив махорки, помолчав для приличия, Демин смелее спросил:
— Служба идет, а дело стоит?
Сторож хмуро загнал в костер выпавший уголек.
— Стало быть, так. Тебе-то какая забота?
— Да я новый прораб. Вместо Бакушкина. Вот пришел познакомиться.
Старик не удивился.
— То-то Бакушкин с утра вертелся над бережком сам не свой. Удрал все-таки. Выходит, ты теперь начальник. — Дед недовольно покосился на Демина: видно, молод был этот прораб. — Ну, ну, парень, знакомься. — И, обтерев рукавом винтовку, пробормотал: — У меня, слава богу, свое начальство. Вон идет, иншпектор.
По тропе к костру шел Чибисов, подрывник — рослый и статный, без шапки, в ватнике нараспашку.
— Привет, папаша! Разговорчики на боевом посту! Или все ворчишь на своего шефа?
— Тоже мне шефы! — вдруг разозлился старик. — Одна шайка-лейка с Бородой! Ну чего ты на меня уставился? Все одно новый прораб дознается.
— Не все сразу, папаша, — подмигнул ему Чибисов. — У прораба сегодня свадьба. — И этаким добрым молодцем повернулся к Оле: — Прошу к нашему шалашу. Все в ажуре, и пол-литра на столе.
— Эту работенку вы любите, — проворчал сторож, запахивая воротник.
В комнатке для молодых было вымыто, прибрано, на окне висела тюлевая занавеска, у кровати на тумбочке стоял чей-то радиоприемник. Ярко и празднично горели семилинейки.
Только угол Бороды выглядел по-вокзальному. На голой железной кровати лежало свернутое узлом розовое одеяло и поверх него — подушка и охотничье ружье.
Готов был и стол: чистая скатерть, граненые стаканы, бутыль мутного самогона, капуста в большой эмалированной миске и белое, с розовыми прожилками, домашнее сало. В самом центре стояла бутылка, которую тетя Глаша сунула им на дорогу, — венгерское шампанское с затейливой этикеткой и серебряным горлышком.
Тасеевские сидели за столом чинные, бритые, в пиджаках. На углу приткнулся Нехай, бульдозерист. Мордастый, заспанный, в мятой рубахе, он сонно мигал белесыми глазками и жевал огурец.
Молодых посадили особняком. Оля сидела усталая, побледневшая, зябко куталась в пуховый платок, но бодрилась. Ей и Марфуше налили шампанское.
Наливая мужчинам самогон, Самохин покосился на Демина: мол, как отнесется новый прораб к такому противозаконному напитку? Прораб вежливо ничего не заметил. Церемонно пропустили по первой, самой торжественной, и Митя Грач, поднявшись и приосанившись, без прибауток завел было содержательную культурную речь о пользе супружества. Но сонный Нехай вдруг пробасил:
— Короче! Не видишь, люди устали. Дорвался!
— Оно и верно, люди с дороги, — сказал Самохин. — Ты, Митя, учти.
Сбившись, Грач перешел на другую тему — почему-то стал ругать Бакушкина и хвалить бригадира Бороду. Тут Ромка вскочил и, волнуясь, крикнул, что у бригадира печки-лавочки с Петуховым и поэтому дело стоит.
— Это же безобразие! — выкрикнул Ромка, озлясь и, наверное, совсем забыв, по какому поводу сидят они за столом.
А бригадира Бороды все еще не было.
Потом Чибисов взял свой баян, нарядный, с перламутром, и тасеевские по очереди танцевали с Олей на пятачке у двери, и Демин, смеясь, кричал им:
— Ребята, пожалейте ее! Мы сегодня уже по второму кругу!
Меняя кавалеров, она все кружилась, кружилась и думала о том, какой это длинный, бесконечный, счастливый день: словно целая жизнь. Кружилась долго, пока совсем без сил не приткнулась на кровати, — и вдруг сразу уснула.
— Тс-с! — сказал Чибисов своему перламутровому баяну и на цыпочках первым вышел из комнаты.
Когда все ушли, Демин открыл форточку. Морозный воздух был особенно свеж. Сквозь иней на стеклах ясно светила луна.
В комнате было тихо, потрескивал фитиль лампы, невнятно слышались голоса за стеной.
