— Муж, я не сплю, — пробормотала Оля, — я просто так, на секундочку. — Она приподнялась на кровати, сонная, с розовой, примятой от подушки щекой…
Одни — и первая своя крыша над головой.
— Даже не верится: я — жена.
— Обниму, поверишь?
— Верю, верю…
И тлеет керосиновый прикрученный фитилек.
— Смотри, луна совсем голубая.
— Как твои глаза.
— У меня глаза почти серые.
— Покажи…
На тумбочке светится шкала приемника. Сквозь шорохи ночи диктор рассказывает о событиях дня. Обо всех на свете событиях, кроме одного, для них самого важного.
— Мы будем жить с тобой долго-долго, правда?
— И когда-нибудь станем ста-а-ренькими.
— Неужели это когда-нибудь будет?
— Я не верю.
— И я тоже…
Где-то в стене поет сверчок, стережет их сон. А сон не идет. И вспоминается весь этот день, морозное утро, синие плюшевые шторы в загсе и девушка в черном костюме с белым кружевным воротничком — депутат райсовета. Смущаясь, путаясь в заученных словах, она поздравляла их от имени местной власти. Заведующая загсом включила деловито радиолу, и под невидимые трубы и литавры они брали перо и ставили свои подписи в толстой книге —
Лучше просто — свадьба!
А потом они бежали домой, к свадебному столу, светило раннее морозное солнце, скрипел под ногами утренний розовый снег.
«Горько!» — кричали им за столом, и они с удовольствием целовались.
Все, все вспоминается — снова и снова.
В окно светит луна. Догорая, тлеет керосиновый фитилек…
— Эй!
Демин открыл глаза. В дверях комнаты стоял человек. Дверь была распахнута настежь, и в свете «летучей мыши» рисовалась его рослая фигура. Полушубок был ему короток, шапка едва умещалась на затылке.
Оля не проснулась. Демин набросил ей на плечо одеяло, встал, чиркнул спичкой. Лицо у Бороды было широкое, безбровое, с чуть раскосыми пьяными глазами. Ни усов, ни бороды у бригадира не было, кличку ему дали по фамилии — Бородачев.
— Тихо, Борода, не шуми, жена спит, — шепотом сказал Демин. — Выйди, поговорим.
Ругнувшись, Борода шагнул было в комнату. Но за его спиной появился Нехай — босой, в одной нательной рубаха — и легонько вытолкнул бригадира обратно через порог. Шапка Бородачева упала на пол. Демин поднял ее и прикрыл дверь.
В коридоре стояли полуодетые Самохин, Ромка и Чибисов.
Грузно прислонясь к стене, Бородачев задел плечом бумажную картинку «Утро в лесу», и она с шорохом сорвалась с гвоздя.
— Держи, — Демин отдал бригадиру шапку.
Тот рывком смял ее в жилистом кулаке.
— Зараза! Щенок желторотый! Сопля ты против меня, а не прораб!
— Да будет тебе, Борода, — примирительно сказал Чибисов. Ежась в майке от холода, переступая босыми ногами, он взял его за плечо. — Иди к нам, проспись, утром поговорим.
Вдруг бригадир отбросил Чибисова коротким и сильным тычком кулака. Но и Чибисов с неожиданной быстротой подставил ему ногу, и, не удержавшись, шаркнув спиной по стене, Бородачев съехал на пол.
— Так-то лучше, привели его в чувство, — усмехнулся Самохин.
— Кончай базар, деятель, — зевнул Нехай.
Бригадир сидел на полу, широко раскинув ноги в сапожищах.
— Спелись с начальством? Так, значит. А я один, да? Так, значит, со мной! Митька-а!
Из общежития показался Митя Грач, посмотрел на пьяного дружка, потом на прораба и, оценив ситуацию, деликатно исчез за дверью.
Прораб взял у кого-то папиросу. И, прикуривая, медлил, тянул время — знал, что сейчас должен что-то решать. А бригадир, цепляясь за стену и матерясь, уже поднимался во весь свой немалый рост.
— Так вот, — сказал Демин, — от бригадирства тебя отстраняю. За пьянки и дебош. Ясно?
— Меня? — удивился Бородачев и хитро прищурил пьяные раскосые глазки. — Комнату захотел, начальник? Хитер ты. Не мытьем, так катаньем, а?
Демин молчал.
— Черт с тобой, уйду! — Прогоняя хмель, трезвея, Бородачев что-то соображал. Потом для порядка ругнулся и ногой распахнул дверь в комнату. — Пользуйся, начальник!
Оля сидела на кровати, укрывшись одеялом.
— Ты не спишь? — спросил ее Демин и, подойдя, закрыл от Бородачева.
Потом снял остывшее ламповое стекло и зажег фитиль. Коптящий язычок огня осветил пустоватую комнату. По стене над голой железной кроватью двигалась тень человека в полушубке. Молча, рывком Бородачев потуже затянул узел со своим розовым одеялом и вскинул на плечо двустволку. И, лишь выходя из комнаты, дал себе волю: шибанул ногой табуретку, и, крутанувшись, она с треском ударилась в стену.
— Герой! — фыркнул из коридора Ромка, но, поймав взгляд бывшего бригадира, попятился.
Самохин поставил табуретку на прежнее место.
— Иди спать, Борода. У нас свободная койка.
Не ответив, тот надел шапку, поправил ремень двустволки и распахнул дверь из барака на улицу. На полу заклубился студеный воздух.
Шаги бывшего бригадира проскрипели в мерзлом снегу за окном и стихли…
