В свете луны там виднелась фигура старика Петухова, который тюкал лопатой заледенело-звонкую землю. Потом Петухов снял рукавицу и пошарил в ямке. Она была пуста. Петухов забросал ее снегом и с лопатой пошел вдоль своего бывшего заплота, когда-то окружавшего дом.
Там, где стоял покосившийся столб, старик огляделся, будто припоминая знакомое место, в раздумье ковырнул снег лопатой и, постояв, пошел обратно к избе.
С каждым шагом его фигура все яснее проступала в лунной, морозной мгле. Старик казался усталым, в бороденке блестел иней.
Демин отступил в тень и прислушался. Скрипнуло крыльцо, в сенях, загремев, упала лопата. Хлопнула дверь. Потом в избе зажгли лампу, и на сугроб под окном легла неяркая полоса света.
Только тогда Демин почувствовал, как у него замерзли ноги в кирзовых сапогах. Он закурил и, согреваясь, быстро пошел по дороге домой и думал уже о том, что слова, которые он подбирал, для Петухова были бы пустой шелухой.
Луна угасала, темнело. У горизонта тлело далекое зарево — огни ГЭСстроя. Как зарево гавани, откуда он вышел в опасное плавание. И вот уже первая штормовая волна накренила его суденышко.
Сквозь ельник проглянуло окно барака, и Демин вспомнил, что Оля ждет к ужину.
В бараке было тепло и тихо — все спали. Демин снял промерзшие сапоги и отнес на кухню, к горячей печи. За кухонным столом Марфуша и Ромка чистили картошку к утру — на всю бригаду.
— Бродишь, полуношник, прости господи, — зевнула Марфуша. — Да ты ставь на загнетку, высохнут.
— Однако холодновато, — сказал он, примостив сапоги.
Ромка недовольно швырнул в котел очищенную картофелину.
— Ходили уговаривать? Ребята говорят, хватит с ним валандаться.
— С кем опять не поделили? — спросила Марфуша.
— Да с Петуховым! — Ромка сердито резанул картофелину.
И вот Демин тихо открывает дверь в свою комнатушку.
Оля спит, не дождавшись его, пригревшись под пуховым оренбургским платком. Около кровати лежит книга — «Анна Каренина».
Он поднимает книгу и кладет на стол. На столе у лампы-семилинейки стоит сковорода с остывшей картошкой.
Тут все просто и ясно — дом, жена, книги, сковорода с картошкой. Нужно поесть и спать — тоже понятно.
Он подвигает к себе сковороду, отрезает хлеба. Буханка лежит на папке с чертежами карьера. И там, в чертежах, тоже полная ясность — твердые линии на кальке, цифры и директивные подписи. Что к чему и в какой срок.
Красная, генеральная линия на кальке непоколебимо пряма, как стрела удара в плане сражения.
Ведь любая диспозиция не ставит иной цели, кроме победы.
И все-таки полководцы проигрывают.
Оля улыбается во сне, и он думает, что еще никогда не видел у нее такой сонно-покойной улыбки.
А знаешь, жена, там, на заснеженном поле боя, стрела удара согнулась о бревенчатую стену последней тасеевской избы. И ни на одной кальке об этом нет ни слова. Не предусмотрен такой вариант. Проектировать любят в идеале, с излишком потребной техники. А потом получают любую половину и, чертыхаясь, дают план. Тоже ясно: дай план — и точка!
И, забыв о холодной картошке, он сидит и все думает, думает о том, что видел у одинокой избы…
Утром вдруг потеплело, брызнуло солнце, потянуло весной.
По талому снегу бригада гуськом пробиралась к петуховской избе.
А когда все подошли к самому дому, на крыльце появился хозяин — Егор Петухов. Закрыв свою дверь, он навесил на скобу амбарный замок с ржавой дужкой, ключ спрятал за пазухой и, обернувшись, молча оглядел их с крыльца — прораба и всех остальных, кроме Бородачева.
На бывшего бригадира Петухов не взглянул — за него был спокоен. Тот стоял в стороне и покуривал, делая вид, что его хата с краю. Рано утром, как ни в чем не бывало, как самый примерный работник, он явился к бригадному котлу с горячей картошкой и салом — вроде пришел с повинной после вчерашнего шума. И даже помалкивал, когда за столом спорили, будут ли сегодня раскидывать по бревнышку петуховскую избу.
— Слыхал я, желаете разорить мой домишко? — спросил с крыльца Петухов.
Прораб ответил, что нужно освобождать строительную площадку.
— Ну, ну, пробуй, замок у меня крепкий. — Петухов запахнул полушубок и спустился с крыльца по шатким ступенькам.
— Вот саботажник! — вскипел Ромка.
— И закон за меня! — закричал Петухов и по тропе пошел прочь от своей избы. — Только сунься!
И хотя он, Петухов, наверное, делал все по закону, Демину было немного жаль старика, покидающего свой обреченный дом.
Он воткнул топор в бревенчатую стенку и закурил, жадно затягиваясь перед долгой и трудной работой.
Ставни избы были закрыты железными болтами-чекушками. Тяжелая лиственничная кладка лежала в пазах намертво.
Обухом топора Самохин постучал по темному дереву. Удары были звонкие: с годами лиственница твердеет, как дуб, не поддаваясь тлену.
— Бульдозером бы ее, — неуверенно сказал Самохин.
— А где Нехай? — спросил Демин.
— У него мотор барахлит.
— С перепоя у него заклинило, — фыркнул Ромка.
— Ладно, примолкни, — сказал ему Чибисов и глазом примерился к избе. — Такую дуру легче взорвать, чем растаскивать.
— Тебе бы только взрывать, — впервые подал голос Бородачев.
— Кому что, — огрызнулся Чибисов.
